Чтение онлайн

Последний раз оглянулся Янко на тех, кто пришел проводить его в рискованный путь. Увидел полные тревоги глаза отца Михайлы и розовый, не подсохший еще шрам на лбу от печенежской стрелы, увидел ободряющую улыбку старейшины Воика, плотно сжатые губы воеводы Радка и отвислые щеки посадника Самсона.

Махнул им на прощанье рукой Янко, шагнул в кусты и к земле склонился. В лицо пахнуло теплой сыростью и прелыми старыми листьями. Желтые корни, извиваясь, свисали сквозь чернозем в темном зеве норы и потому показались Янку длинными и липкими щупальцами подземных духов, стерегущих вход в свое смрадное жилище. Потом увидел, как по норе ползет червь, сжимая и выбрасывая вперед гибкое тело.

«И мне вот так, червю подобно, ползти сквозь землю», – подумал он, глубоко вдохнул и сунул голову во тьму и смрад гнили.

За ворот платна посыпалась земля, корявые корни стали цепляться за волосы. Но Янко полз, сжав зубы и прочь отгоняя страх. Руки выбрасывал вперед, пальцы вонзал в сырую землю, подтягивая тело. И ногами себе помогал. Потайной ход низок, ни привстать на четвереньки, ни сесть на корточки и оглядеться. Кто вырыл его? Должно, сработали его предки, чтобы покидать крепость тайно, как это делает теперь он. Да не все ли равно, откуда появилась эта нора? Может, и собаки вырыли, – утащенные на подворьях кости прятать! Полз по ней Янко, а в голове, будто муха в паутине, билась жуткая мысль: а что, как земля обвалится, плечами задетая! Верная смерть! Не выпустят подземные духи чужака из своих корявых лап, крови его теплой напьются, холодными губами к груди раздавленной припадут! Боже, жуть какая. Да скоро ли конец ходу этому?

Глянул Янко вперед, надеясь свет там увидеть, но перед глазами все те же бледно-желтые коренья, а дальше, за кореньями, непроглядная тьма становилась все гуще и гуще. Потом и из-за спины свет перестал проникать в потайной ход – собственных рук не видно. Нора делалась все 'yже и 'yже. А вдруг там, впереди, обвал? Как тогда назад ползти? Не развернуться ведь в тесноте!

– О могучий бог неба! – в отчаянии зашептал Янко, обливаясь липким потом. – Неужто на погибель толкнул ты меня в обитель навов [45] ? Чем прогневал я тебя? Не корысти же ради иду сквозь землю, но ради жизни многих русичей, тебе по клоняющихся. Освети, могучий бог, мрак подземный, прогони от меня злых навов! Пусти навстречу свои добрые лучи, солнце, пусть укажут они мне верный путь!

Вдруг ударил ему в нос теплый воздух, напитанный запахами уже не гнили, а степного разнотравья. Слаще этого воздуха он в жизни еще не вдыхал. С великой надеждой в сердце глянул Янко вперед, а потом вскрикнул радостно, будто от тяжкого сна очнулся – невдалеке увидел маленькое светлое пятно. То был конец подземного хода. Уж теперь-то доберется он до вольного воздуха и ласкового теплого солнца, а там пусть будет, что бог пошлет: удача или смерть.

Прополз немного Янко и остановился, упиваясь запахами полыни. Это ее светло-синие стебли густым частоколом закрыли выход из-под земли. Янко лежал затаясь. А вдруг там, у выхода, его поджидает находник? И бога в помощь крикнуть не успеешь, как без головы останешься. Либо тугой петлей перехватят шею, уведут в неволю. Долго лежал, слушал ветром размытый гомон вражьего стана, всматривался сквозь полынь, остерегаясь раздвинуть ее рукой. Видел густые ветки шиповника за толстыми, перекрученными у земли кустами боярышника. А что там, за этими кустами?

Вдруг качнулась дальняя ветка шиповника – маленькая серо-синяя пичуга с ветки на ветку прыгнула, нырнула вглубь куста. Там ее встретил многоголосый и жадный писк.

– Гнездо! – обрадовался Янко. – Знать, рядом никого нет, если птица с кормом прилетела безбоязненно.

Янко не стал пугать птицу, притаился у выхода из норы и терпеливо ждал, когда вечерние сумерки надежно прикроют землю темным пологом и густым туманом по низинам. По этому вот овражку, минуя печенежские костры и стражу при них, проползет он немым и неслышным ужом, как учил когда-то ползать небывальцев опытный дружинник Ярый…

Занемело у Янка тело от однообразного лежания, и, когда потемнел западный небосклон, край которого просматривался поверх кустов, осторожно выбрался он из норы, поспешно отряхнул землю с локтей и колен, лицо утер подолом платна. Выглянул из оврага и увидел: не далее одного перелета стрелы стояли чудные островерхие кибитки на больших колесах, а пешие и конные находники покрывали степь вокруг Белгорода, как в ясную погоду муравьи покрывают муравейник, снуя беспрестанно друг за другом из одной норки в другую. И не стал ждать, пока угомонится вражий стан, пока печенеги влезут в кибитки и улягутся спать. Пополз оврагом, вжимаясь в полынь и высокую лебеду, норовя поднырнуть под разлапистый высокий лопух.

– Теперь только бы добраться мне счастливо до трех оврагов, только бы коснуться руками непролазных зарослей: воевода Радко велел идти левобережьем Ирпень-реки, там меньше будет печенежских дозоров перед Киевом.

И вот Янко остановился у крайних высоких кустов шиповника на краю обрыва, постоял недолго, высматривая в зарослях, нет ли там врага, а потом без оглядки на крепость прыгнул с кручи. Следом покатились комья сухой глины, обломки мелких, отшлифованных дождями кореньев. Янко едва успевал уворачиваться от встречных пней и вывороченных стволов, быстро-быстро перебирал ногами, чтобы не ухнуть вниз головой. Наконец ухватился рукой за гибкую иву и остановился неподалеку от ручейка, задохнувшись от радости.

– Неужто прошел? Неужто не кинутся по следу? – потом залег в густой траве, чувствуя прохладу влажной земли разгоряченным телом, и настороженно вслушался в звуки, которые доносились в овраг сверху.

Но звуки были размеренные, спокойные.

– Князь! Князь Владимир с дружиной Днепром плыве! – этот радостный крик мигом облетел Гору Кия и впереди босоногой толпы отроков по Боричеву увозу скатился в Подол и там всполошил киевский люд. Побросав дела, киевляне, кроме дружинников на городских стенах, прибежали к устью Почайны – десять лодий под парусами спешили с верховья Днепра. Легкий попутный ветер гнал слабую волну, надувал паруса, трепал нечесаные вихры отроков и седые бороды старцев.

Лодии плавно вошли в тихую Почайну, ткнулись носами в берег и замерли, словно притомившиеся кони у коновязи после долгой и нелегкой дороги.

– Слава! Слава князю Владимиру и дружине! – крики ликующих киевлян вихрились под крутым берегом. Вокруг радостные лица, слезы надежды на скорое избавление от печенежского напастья, протянутые к небу руки – теперь-то не гулять боле находникам под Киевом! Укажет князь Владимир Тимарю путь из земли Русской!

Князь Владимир, высокий, борода и усы тронуты ранней сединой, осторожно сошел по сходне на берег, прикрыл от ветра и легкой пыли воспаленные глаза, перекрестился на дальние купола каменной церкви Святой Богородицы, отстроенной минувшим летом 996 года. У сходни старая киевлянка в черном платне преклонила колени и поймала усталую руку князя Владимира.

– Полно тебе, женка, – князь приподнял ее за локти. Поразился, увидев застывшее, будто из камня высеченное лицо и скорбью наполненные голубые глаза. Участливо спросил – Печаль у тебя какая?

– Сын мой Вешняк отпущен был в Белгород с воями, княже… – и не досказала, задохнулась накатившимися слезами горя.

– Белгород – не слабая крепость, – успокаивая женщину, сказал князь Владимир, а сам с трудом на ногах держится – утомило неподвижное и долгое сидение в лодии.

– Печенеги голову Вешняка кинули в Киевский ров, – тихо сказал кто-то из киевлян. Князь качнулся, прошептал: