Чтение онлайн

— Я?! Миледи, я же… я только учусь…

— Именно поэтому сегодня вечером я оставлю в кабинете листы для упражнений. Будешь тренировать почерк каждый день. Через месяц твоя рука должна быть достаточно твёрдой, чтобы записать под диктовку деловое письмо без помарок.

Мэри сглотнула. По её лицу прошла целая буря: страх, гордость, неуверенность и надежда.

— Да, миледи, — выдохнула она наконец. — Я постараюсь.

— И третье, — добавила я, и голос мой стал мягче, потому что оно было деликатнее прочего. — Дик. Когда он свободен и дома, учи его читать. Начни с простого, не торопись, не дави, но и не отступай. Он мне нужен надолго, и его обязанности будут шире, чем просто ходить за мной по пятам. Ему придётся читать записки, разбирать адреса, понимать документы, а для этого нужна грамота.

— Он стесняется, — осторожно заметила Мэри.

— Пройдёт, — ответила я, допив кофе и промокнув губы салфеткой. — Человек, который не может прочесть письмо без чужой помощи, уязвим.

Мэри помолчала, видимо прикидывая, как подступиться к Дику с азбукой и не получить в ответ что-нибудь по-матросски выразительное. Потом решительно кивнула, допила чай, подобрала крошки с тарелки и поднялась.

— Я поехала, миледи. Если что-то случится на пивоварне, пошлю мальчишку с запиской.

— Хорошо. Будь осторожна.

Она ушла переодеваться, и через несколько минут я слышала привычную суету: хлопнула дверь наверху, застучали башмаки по лестнице, Дик что-то буркнул ей в прихожей, она ответила, тоже коротко, потом закрылась входная дверь, и шаги на крыльце стихли.

Я ещё немного посидела с пустой чашкой, глядя на полосу солнца, которая медленно ползла по скатерти, подбираясь к розетке с крыжовенным вареньем, и думая о том, что день предстоит длинный и трудный. За окном, в маленьком палисаднике, который миссис Грант почитала своей вотчиной и обороняла от голубей с яростью полководца, самшитовый куст нежился в утреннем свете с невозмутимостью существа, не обременённого ни долгами, ни мужьями, ни необходимостью писать письма. Я позавидовала кусту и пошла наверх, в кабинет.

Первые два часа я провела за секретером, где в идеальном порядке, расставленном рукой миссис Грант, стояли чернильница, песочница, стопка чистой бумаги и подсвечник с огарком, а рядом, аккуратной стопкой, лежала почта, доставленная утром: несколько конвертов, перевязанных бечёвкой.

Приглашение от какой-то миссис Прю, которую я не знала и знать пока не хотела. Приглашение от леди Каупер, с которой познакомилась вчера, почерк твёрдый, бумага дорогая, формулировки безупречно-тёплые, из чего следовало, что леди Каупер либо действительно расположена ко мне, либо безупречно владеет искусством притворяться, что расположена. Записка от леди Уилкс, три строчки: «Дорогая, надеюсь, вы выспались. Жду вестей. Ваша У.» — и по этим трём строчкам, по их нетерпеливой краткости, я живо представила, как леди Уилкс, сидя за своим секретером в халате и папильотках, чертыхается на медлительность почтальона.

Четвёртый конверт не имел обратного адреса. Я вскрыла его и прочитала:

«Леди Сандерс. Был рад знакомству. Если вам понадобится содействие в делах, касающихся вашего предприятия, буду к вашим услугам. Х.»

Одна буква вместо подписи. Граф Хейс. Я перечитала записку, потом ещё раз, медленнее, и положила на стол, придавив пальцем, как придавливают жука, который притворяется мёртвым, но в любой момент может побежать. Записка была любезной, краткой, совершенно невинной, и именно от этой невинности по спине прошёл знакомый холодок. Колин угрожал открыто. Хейс предлагал помощь. И то и другое было давлением, но от угрозы можно заслониться, а от любезности, принятой необдуманно, заслона нет.

Я убрала письмо в ящик секретера, взяла перо и принялась за письма.

Первое Финчу:

« Мистер Финч, прошу вас быть у меня на Кинг-стрит, сегодня в три часа пополудни. Дело не терпит отлагательства. К. Сандерс».

Второе лорду Бентли. Здесь я задумалась, выбирая тон. Слишком почтительно значит просить. Слишком вольно значит оскорбить. Я макнула перо и написала:

«Милорд, если ваши дела позволяют, я была бы признательна за возможность принять вас у себя сегодня в три часа пополудни. У меня есть то, что вы ожидали увидеть. К. Сандерс».

«То, что вы ожидали увидеть» — он поймёт.

Я отложила перо, достала из шкатулки оригинал описи земель Лонг-Эйкр, развернула его на столе и долго смотрела на пожелтевшую бумагу, на выцветшие чернила, на печать, потрескавшуюся от времени. Этот листок стоил пятьдесят тысяч фунтов. Этот листок мог уничтожить Колина. И через пару часов я отдам его человеку, которому не вполне доверяю, в обмен на обещание, которое невозможно проверить.

Я понимала риск. Отдать оригинал, не получив взамен парламентский билль о разводе, значило остаться без козыря, положившись на слово графа. Но пока у Колина есть деньги, а деньги, по его собственным словам, найдутся, он будет покупать врачей, подделывать заключения и добиваться моего заточения с упорством бультерьера, вцепившегося в кость. Значит, нужно сделать так, чтобы деньги у него закончились, а для этого нужен Бентли, его иск, его связи и его жажда мести, и если ценой всего этого будет оригинал документа, отданный на честное слово, то я готова заплатить эту цену, потому что альтернатива Бедлам.

Убрав документ обратно в ящик, я посыпала оба письма песком, выждала, пока чернила схватятся, стряхнула песок обратно в песочницу и запечатала конверты сургучом, вдавив печатку с такой силой, словно ставила точку в приговоре.

Колокольчик звякнул, и Джейн возникла в дверях, присев в книксене, из которого она, впрочем, поднялась ещё до того, как юбки успели коснуться пола.

— Джейн, попроси Томаса подняться.

Через минуту в кабинет вошёл Томас. Он замер у порога, вытянувшись в струну со старательной серьезностью, которой мальчишки его возраста пытаются подменить недостающий опыт.

— Томас, отнесите это, — я протянула ему оба конверта. — Первый в контору мистера Финча. Второй на Гросвенор-сквер, двадцать четыре, в особняк лорда Бентли.

Рыжая голова кивнула, конверты исчезли во внутреннем кармане, и Томас испарился с такой бесшумной стремительностью, что я не успела даже убрать со стола чернильницу, а входная дверь внизу уже хлопнула.

Следующий час ушёл на текущее. Ответила на приглашение леди Каупер, вежливо приняв его. Отклонила приглашение миссис Прю, сославшись на нездоровье. Просмотрела счета от мясника, от молочника и от угольщика, подсчитала расходы за неделю, сверила с книгой миссис Грант и обнаружила расхождение в два шиллинга, которое, впрочем, объяснялось тем, что миссис Грант купила лишний фунт свечей для людской, о чём забыла записать. Я внесла поправку, поставила дату и перешла к следующему счёту.

К часу дня я закончила с бумагами, спустилась в столовую и пообедала в одиночестве. Миссис Грант, с присущей ей убеждённостью, что хозяйку надо кормить основательно, даже если хозяйка об этом не просила, подала холодный пирог с курицей и ветчиной в рассыпчатом тесте, телятину с маринованными огурчиками, свежий хлеб, масло, сырную тарелку и стакан ячменной воды с лимоном.

Миссис Грант подала и удалилась, и я осталась за столом одна, ковыряя вилкой пирог и думала.

Думала о том, что сказала леди Олдридж вчера вечером, вернее, не сказала, а подразумевала, крича на весь зал о «неблагодарной жене». Олдридж была ядовита, глупа и злонамерна, но в одном-единственном пункте, она была права, и это была та правда, от которой не отмахнёшься, как от мухи. После развода я перестану быть виконтессой Роксбери. Перестану быть леди Сандерс. Стану просто миссис Морган, женщиной без титула, без мужа, с фамилией, которую уже вываляли в грязи.

Морганы… Я отодвинула тарелку и уставилась в окно, за которым прогрохотал закрытый экипаж с гербом на дверце, а следом промчался курьер, взбивая копытами коня дорожную пыль.

В памяти Катрин, среди множества детских воспоминаний, которые всплывали порой некстати, сохранилась одна острая и горькая обида. Ей было лет десять-одиннадцать, когда она впервые поняла, что их фамилия может звучать как насмешка. Весь Кент тогда обсуждал, как Морган-старший изуродовал родовые пастбища, продав узкую полосу земли под канал, и обсуждал с тем сладострастным злорадством, какое провинциальные соседи приберегают для чужих ошибок. Дочка мельника из Тонбриджа передразнивала её на ярмарке: «Морган-канавщик! Морган-канавщик!» — а маленькая Катрин стояла, сжав кулаки, и ненавидела отца с яростной, детской несправедливостью, на какую способны только дети, которые ещё не понимают, что взрослые иногда бывают правы.