Чтение онлайн

Сама Кирста уже не помнила, почему сошлась с Лирой, как звали ту девочку-изгоя. Возможно, ей показалось нечто родственное в её застенчивости и простодушии, которые Кирсте было так трудно отыскать в других детях; а может, она действительно пошла на поводу у самолюбивого милосердия, ожидая стать снисходительной покровительницей и так никому не нужного, забитого существа; а может, ей и правда хотелось досадить коллективу, в котором она так ни с кем и не сошлась и в который её запихнули против её воли, согласия и какого-либо желания. Во всяком случае, Лира оказалась пустышкой. Скуповатой, скрытной, безликой душой, которую Кирста так и не смогла никогда разгадать. Лира всегда бегала за Кирстой хвостом, точно тень, никогда ничего не знала, ничем не интересовалась, слабо училась и почти ничего про себя на рассказывала. Выражений лица у неё было только два: отсутствующе-тупое, глядя на которое невозможно было угадать, шевелится ли в этой голове хоть какая-то оригинальная мысль, и виновато-хихикающее. Кирста до одури боялась в эти годы показывать матери табель с оценками, несмотря на то что по успеваемости она всегда находилась в первой десятке: стоило родительнице посчитать, что четвёрок в этот раз слишком много, и Кирста, помимо выговоров, лишалась сладкого на весь следующий триместр, а ведь в пансионате сладкого совсем не давали. От отца (который считал такие наказания чрезмерными) протащить что-либо было невозможно по той простой причине, что все вещи Кирсты перед отъездом тщательно проверялись, но Лира никогда не делилась нею своими конфетами, и, как Кирсте казалось, даже усердно их прятала. Это была странная, тёмная, пустая душа.

А когда Кирста оглянулась, всё было уже кончено; она была наедине с тридцатью враждебно настроенными подростками, жаждущими воспользоваться любой её слабостью, чтобы ударить побольнее. Раскол зашёл слишком далеко и ни одна из сторон уже не могла возродить в душе те тёплые, безоблачные чувства, которые лежат в основе взаимного уважения и дружбы. Но кто знает, быть может, и без Лиры в конце концов всё закончилось бы ровно так же? Мать часто называла свою дочь ненормальной: “Беда мне с тобой… Всё у тебя не как у других дроу!”.

Сложно описать то чувство Кирсты, когда она была вынуждена влачить своё существование с теми, к кому питала неприязнь. Это тоска, это злость, это жгучее унижение и одновременно омерзение к самой себе. Незримая, пропитывающая воздух неприязнь. Что можно ей противопоставить? Побои являются вещественным доказательством. Вымогание денег заметят родители. Пресечь возможно любые физические притеснения, но как работать с такой тонкой и неуловимой материей, как человеческие взаимоотношения? Самое ужасное для жертвы заключается в том, что на подобного рода давление очень трудно пожаловаться. Со стороны всё выглядит гладко, и она даже не может утверждать, что её как-либо притесняют. Однако насмешка, презрение, неприязнь и скрывающееся за ними отторжение буквально ощущаются кожей; в конце концов, чтобы ранить, совсем необязательно избивать, и слова могут наносить боль не меньшую, чем физическое воздействие.

Привыкнув проводить время по большей части в одиночестве (когда удавалось улизнуть от Лиры), Кирста много читала, занималась бегом, писала письма отцу, каждый день с замиранием сердца заглядывая в почтовый ящик, хоть они и приходили не чаще, чем раз в месяц. Ей казалось, что они с отцом видятся совсем редко и мать, как могла, старалась мешать встречам в каникулы, с каждым годом всё более укрепляясь в мысли, что “бывший крадёт у неё дочь”. Отчиму было всё равно. Иногда Кирсте казалось, что её специально отправили в пансионат, чтобы она не мешала их новой любви – но только почему тогда её ревнуют, буквально приковывая к дому? Впрочем, это не обсуждалось. Она должна была быть благодарна матери за всю её заботу и усилия, потраченные на неё, Кирсту – и точка.

А когда Кирста наконец выучилась и покинула стены учебного заведения, она узнала, что её отец женится во второй раз. На дородной, громко смеющейся женщине, чародейке, специализирующейся на зачаровывании предметов домашнего обихода, и к тому же переезжает в другой город, где его жене по знакомству предложили более выгодную должность. Сам он давно мечтал уволиться со старой работы, где всё напоминало о пережитом унижении – и теперь, как по велению судьбы, он нашёл себе новое место. Новость стала настоящим шоком для Кирсты. Таким, что в последние недели подготовки к экзаменам у неё опустились руки даже несмотря на вопли и угрозы матери. После неизбежного, на этот раз настоящего расставания Кирста ни разу к нему не ездила, но отец каждые полгода продолжал исправно пересылать ей деньги и длинное письмо, в ответ всегда получая более сухое и краткое.

Не сумев поступить в столичный университет (ей не хватило нескольких баллов), Кирста поступила на фармаколога в находящийся недалеко от дома колледж – то было одно из первых учебных заведений, построенных после разрухи, которое не имело ни имени, ни репутации и к которому большинство жителей относились с подозрительной осторожностью – но делать было нечего, куда-то всё равно надо было поступить. Теперь это была уже совсем тихая, отводящая взгляд в сторону девушка, обладающая поразительной способностью быть незаметной для окружающих. Её имя никогда не звучало на студенческих собраниях или праздниках, и едва ли кто-то из однокурсников мог вспомнить, когда у неё был день рождения; чаще всего она сидела где-нибудь в углу с книгой в руках и по многу часов пропадала в библиотеке. Наука вскоре стала отдушиной для наблюдательного, привыкшего постоянно получать новую пищу мозга Кирсты, и она с головой погрузилась в учёбу. Быстро и незаметно пролетели три одинаковых года, наполненных зубрёжкой, подработками в продуктовом магазинчике, пробежками и тихими вечерами в снимаемой на окраине собственной квартирке.

К тому моменту отношения с матерью у неё окончательно испортились. Крикливая, вульгарная, шумная – по мере взросления Кирста всё яснее осознавала, насколько разными людьми они были. Их вкусы не совпадали совершенно – ни в одежде, ни в способах времяпрепровождения, ни во взглядах на жизнь, и в доме месяц за месяцем нарастали скандалы. Кто-то когда-то сказал: “Вырастая, дети начинают видеть наши ошибки. Иногда они нас прощают”. С возрастающей скоростью в Кирсту вселялось презрение ко всему, что было связано с матерью. Она возненавидела картофельный салат, сладкий запах духов, крупные броши на шерстяных лиловых кофтах, фиалки в горшках и книги в зелёных переплётах. На первом курсе она являлась домой в порванных блузках, доводя мать и себя до истерики, и отказывалась есть в гостиной вместе с отчимом. Вот тогда-то и посыпались обвинения “Ты такая же, как и твой никчёмный отец!”, “Ты обязана мне жизнью!” и даже “За что я родила такое чудовище”… В сложившейся ситуации отдельная квартира и независимая жизнь были единственно возможным выходом. Отец предлагал подобрать ей квартиру получше, но Кирста по собственной воле перебралась в дешёвую комнатушку со страшными обоями и живописным видом на старый зелёный двор, заросший высокой травой. Денег с подработки хватало ровно на то, чтобы рассчитываться с хозяевами.

Семья и школа – вот два кита, на которых строится характер со всеми его недостатками и комплексами. Семья закладывает базовое мироощущение и самооценку, и чем они здоровее, тем лучше. Чем сплочённей семья и крепче поддержка родных, тем больше у ребёнка шансов выстоять перед внешними невзгодами, не сломавшись и сохранив светлый взгляд на мир. Школа – первое долгосрочное знакомство с обществом и поиск своего места в нём. Именно этот опыт закрепляет и корректирует уже имеющиеся у ребёнка модели поведения, и именно исходя из него он будет во взрослой жизни оценивать свои возможности, перспективы, способности и таланты.

Пожалуй, мы часто недооцениваем ту власть, которую над нами имеет детство, а ещё меньше – присущий нам пол. Это и более гибкий путь к выживанию и совершенствованию вида, и мощная психическая сила, кардинально ограничивающая сознание. Если бы окружающие воспринимали Кирсту не по полу, а по личности, ей бы легче было абстрагироваться от своей связи с матерью. Однако собственное отражение в зеркале с неумолимой жестокостью напоминало ей каждый день о том, что она есть плоть от плоти того, кого она презирает, и образ собственного тела производил на неё большее впечатление, чем схожесть характера с отцом. Мы так часто не видим самого главного и так легко обманываемся внешней личиной, которая по сути есть пустышка. Не горький ли это парадокс нашего разума? Однако общество так устроено, что в первую очередь судит по внешним критериям. Ведь зрительная информация – самая быстрая и, следовательно, простая для восприятия, и вместе с тем – самая обманчивая.

По мере того, как дело шло к выпуску, между студентами начались толки о трудоустройстве. Эфемерная взрослая жизнь, казавшаяся всегда чем-то недостижимо далёким, как мираж, вдруг резко приблизилась, нависла, стала реальностью. Тогда Кирста наконец осознала невыгодность своего положения и то слабое доверие, которое она вызывала в глазах потенциальных работодателей. Не желающая иметь никаких связей с матерью, не уверенная в том, что нужна собственному отцу, который не навестил её в последний год и даже последнее письмо написал не такое длинное, как обычно, сообщая о рождении нового ребёнка (тоже девочки!) Кирста, правда, совсем не представляла, как будет дальше жить. От природы впечатлительной, ей часто представлялось, как она приходит на собеседование, как не может ответить ни на один вопрос и как ей говорят, что такие никчёмные работники им не нужны. Эти грозные, с каждым разом становившиеся всё уничижительнее в воображении слова из уст работодателя повергали её в нервический ужас, и, чтобы как-то совладать с ним, она пыталась утешить себя, что будет неплохо жить, даже работая продавщицей фруктов. Так она просиживала в одиночестве вечера или, если пытка становилась совсем невыносимой, отправлялась гулять. Затем, в какой-то момент, в ней всё-таки пробуждалась гордость, она вспоминала все те усилия, которые вкладывала в учёбу – и ей становилось невыразимо жалко себя, своих честолюбивых стремлений, самоотверженных мечтаний, своей любви к науке… С тех пор, как, однажды придя домой, она от отчаяния разрыдалась, город, в котором она жила, стал ей ненавистен. Он душил её своими грязными улицами и однообразными домами, предрекая ей такую же серую и безрадостную жизнь. Ей казалось, само это место было проклятым, навлекающим на неё одни лишь несчастья, и она мечтала вырваться оттуда.

Но тут Кирсте наконец-то впервые повезло.

Было бы неправильно думать, что Кирста проводила все свои дни в полнейшем одиночестве, подобно отшельнику. Бывали дни, когда её неумолимо, почти помимо воли тянуло перекинуться хоть с кем-нибудь словом. Тогда она отправлялась в таверну.

Придя туда, она садилась где-нибудь с краю, заказывала кружку пива и тарелку вяленой рыбы, от которой рот мгновенно наполнялся солёной слюной. Сидела и наблюдала за посетителями – их смехом, выражением лица, разговорами, смеясь над чужими шутками и чувствуя себя уже вроде как принадлежащей к их обществу. Народ приходил туда самый разнообразный, и Кирста успешно сливалась с общим фоном, не привлекая к себе лишнего внимания. Иногда к ней кто-нибудь подсаживался – и завязывался тот непринуждённый, ни к чему не обязывающий разговор, когда между совершенно чуждыми друг другу людьми создаётся иллюзия близости. Это было приятно – отвести душу, поспорив о каком-нибудь предмете, а потом разойтись, вспоминая встречу как ничего не значащий сон. Если же собеседник выражал желание продолжить знакомство, Кирста незаметно уклонялась от предложения. Только один раз она согласилась на встречу в “реале”. Это был молодой мужчина, привлекательный и деловой. Совсем немного поговорив, он предложил зайти к нему. Кирста даже не знала, что заставило её согласиться. Точно не деньги – она ничего не просила. Быть может, втайне она надеялась, что каким-то образом это поможет решить её проблемы? Рекламщики так любят использовать образ жизнерадостных, самоуверенных, улыбающихся – и непременно сексуальных – молодых людей, перед которыми открыты все дороги мира. Быть может, ей просто хотелось капельку внимания и заботы? Быть может, ей просто хотелось доказать, что она нормальная и её тоже можно любить? Какие бы мотивы ею ни двигали, позже, лёжа дома без сна, Кирста чувствовала лишь омерзение к себе – словно она позволила запятнать себя чему-то грязному. Не было ни прилива энергии, ни чувства торжества – лишь стыд и тошнота, подкатывающая к горлу.