Чтение онлайн

С той поры начался конфликт, который потряс всю её жизнь. Словно острый камень, неожиданное откровение нанесло рану её душе. Её детское веселье грубо оборвалось. С каждый моментом она всё больше ощущала себя взрослеющим человеческим существом, зрелым и страдающим. Она не была дочерью этого дома. Она была сиротой, удочерённой дорогими ей людьми, которых она так любила, считая, что принадлежит им. Это раскололо ей сердце. Впервые она плакала от страха обнять ту, на груди которой она укрывалась в тяжкие часы, находя в ней материнский приют. Она ощущала себя оскорблённой, одинокой. «Донна» Марсия же, старавшаяся прояснить всё с очевидной добротой, объясняла, объясняла. И она, до сих пор наивная и улыбчивая маленькая девочка, внезапно измученная, слушала, слушала… Она горела желанием спросить, почему всё это так. Но её голос застыл, словно мёртвый, в горле. Надо было принять действительность, смириться. Её приёмная мать старалась разбавить горечь бальзамом своей нежности, но не забыла сказать в форме совета: «ты должна расти, зная всё это. Лучше обнаружить это сегодня, чем завтра. Когда приёмные дети растут, не ведая истины, они обычно потом требуют сложных объяснений, в основном, когда получают эту информацию от других лиц». И в тишине, в которой малышка заглушила свои первые слёзы, она добавила: «не плачь. Я лишь объясняю тебе реальность. Ты знаешь, что мы воспитываем тебя, как свою дочь, но необходимо, чтобы ты знала всю правду. Мы удочерили тебя в память об Араселии, такой доброй, такой дружелюбной».

И эта информация была сразу же дополнена видением фотографий и реликвий её матери, вещей, вытащенных из небольшой деревянной коробки, которую «донна» Марсия принесла ей.

В отчаянии она нервно перебирала в руках портреты и вещи бедной молодой женщины. Она взволновалась, когда увидела ожерелья-фэнтези, позолоченные кольца. Это было всё, что осталось от её матери, которой она не знала. Она смотрела на её изображение на фотографиях, пожелтевших от времени, и ощущала глубокое и невыразимое влечение к этому взгляду больших и грустных глаз, которые, казалось, тянули её прочь из комнаты, в другой мир.

Однако её рассуждения не стали настолько зрелыми, чтобы задуматься о тревогах женщины, унесённой из жизни страданием. Всего лишь какой-то миг длилось размышление о бедной развоплощённой маме. Она была слишком оскорблена, чтобы так легко выйти из своей боли. Не обращая более особого внимания на всё это, она спокойно выслушала «донну» Марсию, когда та вышла собрать несколько нежных безделушек прошлого. Её слова: «Мы удочерили тебя в память об Араселии, такой доброй, такой дружелюбной» эхом отзывались в её голове.

Что ж, значит, они отсылали её к статусу сироты, в котором ей теперь надлежало жить? А как же поцелуи семьи, которые, как она думала, принадлежали ей? А ласки её родителей, которые она поровну делила с Мариной на общих правах?

Ей казалось, что «донна» Марсия очень уж решительно завела разговор, без малейшего проявления любви, что было характерным для её жестов другого времени. Конечно, она выказывала ей нежность, но ограничила ласки, словно хотела, начиная с этого момента, провести суровую границу между ней и своей семьёй. И потому она чувствовала себя ограбленной, оскорблённой. Её просто приютили, её терпеливо выносят, её обманывают. Она не была их дочерью; она была сиротой.

Рано созревший рассудок понимал всю ситуацию, хоть она, одолеваемая детской гордыней, и не могла выразить ни малейшей благодарности за сочувствие к ней.

После короткой паузы, произошедшей в волнующих воспоминаниях, Марита развернула перед нашими глазами трогательную и незабываемую сцену.

Что касается меня, то я никогда не видел настолько глубокую боль у ребёнка.

О, этот факт никогда не уйдёт из моей памяти: когда супруга Клаудио оставила её, задыхающуюся в безмерном плаче, она увидела маленькую домашнюю собачку, худую и безымянную, которую Марина несколькими неделями раньше подобрала на улице. Крошечное животное подошло к своей хозяйке, словно разделяя с ней её грусть, и стала лизать ей руки. Со своей стороны, девочка также стала выказывать ей свои добрые чувства, словно передавая собачке всю полноту своей любви, которую она несла в этот момент для «донны» Марсии, и, плача, нежно прижала собачку к себе, вскричав в сердцах: «О, Гойя, не ты одна оказалась брошенной! Меня тоже бросили…».

С того дня её жизнь в корне изменилась. Она полностью утратила свою непосредственность.

С этого откровения, которое никогда не сотрётся из моей памяти, она стала считать себя ограниченной, ущербной, зависимой.

Эта нравственная пытка, перенесённая в одиннадцатилетнем возрасте, смягчалась лишь постоянной преданностью приёмного отца, который становился всё более нежным, по мере того, как «донна» Марсия и её дочь отдалялись от духовной общности.

Ей не с кем было поговорить на женские темы.

Мать и дочь сознательно воздерживались от комментариев, когда вставал вопрос выбора одежды для неё. Они оставили её без малейшей помощи в отношении того внимания, которое девушка должна проявлять к себе, хотя время от времени «донна» Марсия выслушивала её с материнской нежностью, когда речь заходила о необходимости девушки-подростка в наставлениях интимной жизни.

Когда появлялась возможность обмена чувствами, она была уверена, что супруга Клаудио обладает огромным наследием в понимании и нежности, приглушёнными тяжестью условностей и условий, как если бы под корнями колючего кустарника было зарыто сокровище.

Она использовала часы излияний между ними обеими, говоря обо всех сомнениях и нерешительностях, которые роились в её воображении, в ожидании благоприятной возможности.

Ей казалось, что «донна» Марсия тогда утрачивала чувство расстояния, и отвечала ей объятиями и поцелуями, живо показывая, что давний взрыв преданности и доверия не угас в её сердце. Она улыбалась, восхищалась. Её материнская нежность проявлялась в мудрых и мягких замечаниях. Она просвещала её в проблемах, связанных с первыми вопросами жизни женщины, и ей казалось, что она вновь обрела свою маму, которая, как она считала, была у неё с появления на свет, когда эти руки, красивые и тонкие, теперь же такие далёкие, ласкали ей волосы.

Однако этот светлый миг быстро проходил.

Кончалось тем, что появлялась Марина, и атмосфера нарушалась.

В оцепенении она наблюдала тогда превращение, которое происходило внезапно. А её собеседнице нравилось изображать двойную личность.

Её духовная мать, любезная и приветливая, стиралась, и появлялась «донна» Марсия, терпкая и галантная в своей психологической атмосфере. Она вдруг вспоминала, что ей что-то надо сделать в соседней комнате, давала ей какое-либо задание по дому, которое надо выполнить где-нибудь подальше от дома, чтобы отдалить её. Она брала на себя различные виды работ. И неожиданно начинала жаловаться на боли, которые до сих пор её не тревожили.

Перед такой резкой переменой ролей она анализировала её обратную сторону.

Когда мать и дочь, обе такие разные, сходились, они дополняли друг друга в мелких пакостях, целью которых было подавить, унизить её. Самое малое пятнышко на одежде становилось предлогом для сарказма; лёгкое недомогание приводило её к целой серии ироничных и бестактных нотаций. Обе они редко уступали честь быть в их компании, чтобы делать покупки в центре, и если магазины, которые они посещали, случайно не располагали средствами доставки их заказов, мать и дочь не стеснялись нагружать сироту различными пакетами, практикуя улыбчивую жестокость с унизительными рассуждениями, которыми лишь усиливали её неловкость и подчинённое положение.

«Донна» Марсия и Марина шли вместе впереди, провоцируя её неслыханным образом, что ей приходилось молча сносить. В эти мгновения она расстраивалась, она ощущала себя невыразимо неуютно, словно в одиночестве сдавала тест на терпимость и терпение придирчивым и безбожным экзаменаторам, которые оценивали её реакции.

Очень скоро она поняла, что её сестра, единственная законная дочь Марсии, не уступит ни малейшей доли ласок, расточаемых на неё в семье, которую она считала своей. Проинформированная о тайне её рождения, та изменила своё поведение к ней, изобретая предлоги, чтобы в разговорах со своими друзьями затрагивать тему её жизни, заранее принимая все меры, чтобы стереть малейший след сомнения в том, что касалось их обеих в социальном статусе. Она критиковала её вкусы, привычки. И мать не делала никакой тайны в своём выборе. Наедине, мать, не колеблясь, уступала нежности, приходившей из прошлого, с небольшой примесью сочувствия, которое бедная девушка вызывала у неё теперь. Но это лишь усиливало её холодность. Она вздыхала по отдыху от постоянной работы. Одиночество тяготило её, у неё не было никого из родных, с кем она могла бы обсудить хотя бы самые хрупкие связи дружбы. На письма, которые она посылала членам своей семьи у Араселии, ответов никогда не было. Информация, приходящая из далёкого городка, где родилась её мать, давала ей понять, что все подались в другие области страны за лучшей долей.