Чтение онлайн

Донну Марсию можно было описать следующим образом: вульгарный образчик светских дам, борющихся с воздействием времени. Никто не мог бы дать ей полных сорок лет. Густая шевелюра чёрных блестящих волос, которую целебные жидкости поддерживали в прекрасном состоянии, сочеталась с грациозной причёской, подчёркивавшей черты её лица, подобного лицу тех, кто сделал из макияжа искусство, и кто никогда не даёт увидеть себя в реальности до того, как благотворная вода не коснётся их пор своими природными ласками. Худощавая, открывающая сухопарость, характерную для лиц, пользующихся услугами диетологов, чтобы поддерживать идеальный вес, она походила на модель высшего общества. Подкладка из белоснежного льна, набивная небольшими розовыми цветами, придавала её элегантному платью некоторую прозрачность, оттенявшую её почти осеннюю красоту.

Это была та же особа, что и в мысленных сценах Марины, но представавшая перед нами совсем по-другому, словно одна и та же книга, но в более живом и богатом переплёте.

По причине наследства и совместной жизни она, конечно же, формировала облик своей единственной дочери, поскольку в данный момент, все её черты выдавали мысли о Марине. Не похожие на мать и дочь, они могли сойти за сестёр, с той лишь разницей, что «донна» Марсия казалась, возможно, более симпатичной из-за хорошо отработанной мягкости своих жестов.

Можно было спокойно наблюдать её непринуждённую улыбку, которая, однако, выдавала коварное мастерство тех, кто сознательно дистанцировался от чужих проблем, если они мешали их продвижению вперёд: выработанная мягкость предупредительного эгоизма, готового улыбаться, но никогда не терпящего неудобств.

И кроме того, глаза… Ах, эти глаза выдавали её загадочную душу. Пристально устремлённые на супруга, они, казалось, ловили его малейшие реакции, которые могли принести их выгоду.

Она не стремилась узнавать о малейших следах его поведения, она желала быть скрытной. Спокойная и хорошо сложенная, обхаживая своего мужа, она походила на искусного путешественника, занятого расстановкой сетей для последней заставы, чтобы затем спокойно и в добром здравии продолжать свой путь, не раскрывая никому свои потайные приобретения. С другой стороны, муж походил на заставу, сломанную подкупом, но решившую защищаться, выдавая таких же ловкачей-путешественников, как и он сам. Но в момент, когда он был практически пойман на месте преступления, он держался особенно осторожно, внимательный к выработке мер и средств. Он равнодушно пустил ход событий на самотёк, с терпением коварной собаки, которая притормаживает свой бег, догадываясь о проделках кота.

В подобных обстоятельствах для Клаудио нужно было всё изучать, ко всему прислушиваться. В конце концов, всё это было неминуемо. Марсия вошла в комнату Мариты в психологически рассчитанный момент. И важно было убрать любое малейшее из её сомнений ценой терпимости, которую он уже давно не практиковал. Вот почему он мирно и любезно расположился здесь.

Но в каждом из них витало взаимное недоверие. Уста обоих беседовали, а головы спорили друг с другом. Каждая фраза выходила изо рта уже подготовленной, скрывая мысли.

Смягчив голос, супруга рассказывала о трудностях, с которыми ей пришлось столкнуться в буфете благотворительного бала, куда её пригласили: множество людей, несколько пьяных молодых людей приставали к ней, мальчишки занимались воровством. Она устала от всего этого.

Догадываясь, что муж не склонен к длинным пересудам, несмотря на то, что старался казаться любезным, она постаралась придержать этот редкий момент, придав выражению своего лица больше нежности.

Она с улыбкой протянула ему серебряный портсигар.

Клаудио поблагодарил её. Он не хотел курить. Но она слегка постучала кончиком сигареты о металлическую крышку портсигара, щёлкнула изящной зажигалкой и, выпустив изо рта клуб дыма, вытянулась в кресле, намереваясь высказаться в более свободной манере.

— Представь себе, — осторожно начала она, — хоть вечеринка была далека от завершения, я всё бросила. Меня ждал аукцион подарков, когда я почувствовала странное недомогание. Мне стало страшно. Тогда я передала свои обязанности «донне» Маргариде и вернулась домой. Я волновалась, представляя себе, что в доме могло что-то случиться — не выключенное электричество, присутствие в доме злодея. Но вижу, что и у тебя было такое же предчувствие, и ты пришёл раньше, занявшись кухаркой… К счастью, всё прошло… Но даже в этом случае я признаю, что мой приход был предопределён, поскольку уже много дней я ждала того момента, когда ты будешь спокоен и в добром расположении духа, как сейчас, чтобы мы могли поговорить о серьёзных вещах… Есть одна вещь, касающаяся нас, и которую я не могу решить без тебя…

Мы с Невесом сразу же отметили режим ударов и контрударов, в котором находились эти две враждебные души, социально заключённые в одну семью требованиями испытаний. Заключив, что его спутница постарается воспользоваться его случайной благожелательностью, чтобы привести его к вопросам об ответственности, Клаудио снял с себя чувственную маску, которую вначале использовал, и, в молчании, насторожился. От улыбки он перешёл к морганию веками. Тонкий сарказм тенью лёг на черты его лица. Он взял слово в напрасной попытке рассеять своё раздражение, ссылаясь на усталость и на истощение из-за дополнительных часов на работе, и попросил супругу изложить как можно короче то, что она хотела сказать. Он хотел почитать что-нибудь, поразмышлять, собраться с силами.

Его жена сделала вид, что не заметила иронического взгляда, адресованного ей, и начала с того, что она совсем выбилась из сил. Он, вероятно, не знает, но она прошла несколько осмотров у гинеколога. Уже очень давно она не может спать по ночам, страдает от сердцебиения, от удушья, от какого-то странного ощущения тяжести и жара в груди. Врач думал, что это преждевременный климакс, и выписал ей рецепт в этой области. Но она чувствовала себя ослабленной, неврастеничной. Она теряла свои силы в решении домашних проблем. Горничная взяла расчёт. И с того времени, как та ушла, ей приходилось самой гладить и чистить одежду и, в какой-то мере, помогать на кухне, чтобы «донна» Хуста не выбивалась из сил одна. Ремонт холодильника стоил огромную сумму денег. Счета в конце месяца выросли. Марина принесла две поощрительные премии, которые она выиграла во время специальных работ, но даже в этом случае она чувствовала на себе груз обязанностей. Ей нужно пятнадцать тысяч крузейро.

В этот момент её собеседник посмотрел на неё с сарказмом и спросил:

— Это всё?

Вопрос, таящий в себе насмешку, повис, словно хлыст, рассекающий воздух.

«Донна» Марсия замкнулась в молчании от столь неожиданного проявления неуважения.

Её муж не обратил ни малейшего внимания на физические страдания, за которые она жаловалась. Он нарочно старался не знать о её недомоганиях. Во время рассказа о своих расстройствах она с ужасом увидела жёсткое выражение его холодных глаз. Ей было ведомо это ледяное отношение глубокого презрения. По мере того, как она жаловалась, у неё всё яснее складывалось впечатление, что он, Клаудио, мысленно спрашивает её: «почему ж ты, наконец, не умрёшь?». При других обстоятельствах он бы произнёс подобный вопрос жёстко, ясно и несколько раз повторив его. Почему у него столько ненависти? Спрашивала она себя. Она и не ждала от него нежности, растраченной их взаимными различиями. Но она считала, что имеет право хотя бы на крохотную долю внимания. Если он заболевал, пусть даже в лёгкой форме, она дежурила у его изголовья, хоть и не любила его больше. Она постоянно звонила их семейному врачу, принимала все необходимые меры в нужный момент. Но когда она говорила ему о лечении, которое считала важным, чтобы избежать рискованной операции, она получала в ответ лишь пару сухих односложных слов, которые муж выплёвывал ей в лицо.

Поскольку упорное молчание затягивалось, Клаудио выразил намерение уйти. Но супруга остановила его порыв, теперь уже в раздражении воскликнув:

— Не уходи. Тебе надо остаться. Этот дом не только мой. Ты об этом не думал? Марина и Марита… Дети растут, не обделённые вниманием и нежностью… Дети — это ангелы; став взрослыми, они превращаются в кошмары. Я молча страдала, но теперь… Больше так продолжаться не может, тебе надо сделать что-нибудь. Между одной и другой разница становится невозможной. Я приютила эту маленькую чужеземку, словно речь шла о моей собственной дочери. Я противостояла всем оскорблениям, я забыла о здоровье, о времени… Я не устранилась, а делала, что могла… У неё было всё. Но сегодня…

— Что сегодня? — удивлённо отозвался он.

— Значит, ты не видишь унижений, которым подвергается Марина? — упорствовала его спутница, разразившись внезапными слезами, словно она могла вызывать их по собственному желанию. — Ты что, не видишь, как нашей девочке трудно?

Клаудио рассмеялся, как человек, решивший насмехаться над всем.

— Марсия, прекращай свои выдумки… Ты говоришь о Марине, словно наша взбалмошная дочь уже на виселице. Я не понимаю. Мне кажется, она счастлива и как никогда беспорядочна. И если бы мне нужно было вмешаться в её проблемы, то лишь затем, чтобы отчитать её, сделать ей внушение. Если бы не ты и не твои безнравственные уступки и дурные примеры, я бы уж исправил её, хотя бы для этого мне пришлось отправить её в психушку…