Чтение онлайн

— Меня обложили, Пахан, со всех сторон обложили, — с пьяными слезами в голосе пожаловался Кирилл. Собираясь на встречу, он запретил себе затрагивать тему Егора и родительского ультиматума, но алкоголь развязал язык, душа требовала поплакаться в жилетку, причём сочно, с подробностями. Отвыкший от крепких спиртных напитков организм быстро напитался отравой, потеря связи с реальностью становилась явственнее с каждой минутой, Кирилл за ней не следил.

— Вообще-то я их понимаю, — сказал Пашка. Он активно закусывал и был трезвее, хотя не сильно превосходил в ясности ума. — Я вот тоже не хочу созерцать тебя пидорасом, вот хочешь обижайся, хочешь нет. Можешь, мне даже в рожу дать, но я скажу тебе, Кирюха, честно: мне ты нужен гетеросексуалистом. Мне же надо с кем-то баб снимать?

— Никаких баб! — Кирилл решительно поднял руку и покачал указательным пальцем… двумя указательными пальцами. — Я Егору не изменяю. Я люблю его. Ты знаешь, Пашка, что такое любовь? Ты любил хоть одну тёлку? Хоть одну самую сисястую любил?

— О, сопли развёл… Ты мне это кончай! Я в это дерьмо вляпываться не планирую лет до тридцати пяти… или сорока пяти. Только трахать, чпокать и ебать. И никакой любви. Давай выпьем за баб, которые нам давали. Пусть продолжают в том же духе.

Они чокнулись и выпили. Кирилл не почувствовал вкуса водки. Не чувствовал и своего тела, еле-еле управлял руками, ногами и разумом. В желудке плескалось тепло.

— Знаешь, какой он замечательный? Ты видел, какие у него глаза? Чёрные! Как два озера ночью! В них можно утонуть… Блять, я тебе реально это говорю… я тонул в них. Смотрел в них и тонул… А какие руки, какое тело… ты видел? Божественное! А член? Ты видел его член? Сказка, а не член…

— Кирюх, будешь так расписывать, пойду и влюблюсь в него.

— А вот тогда я тебя убью. Чесслово, — заплетающимся языком пообещал Кирилл, поморгал, прогоняя мутную пелену перед глазами. Из-за этой грёбаной пелены он не мог видеть Пашку, Пашка расплывался светлым пятном в разноцветной мерцающей кутерьме и никак не собирался обратно в человека.

— Я тогда тебе во сне являться буду, — пригрозил Машнов, налил ещё. — Вот посмотри туда. — Он ткнул пальцем в сторону мерцающего танцпола. — Видишь тёлок?

Кирилл напряг зрение: светлые, тёмные пятна, руки, ноги, кони, люди.

— Вижу, — преувеличил, чтобы не казаться лохом, он. На всякий случай раскрыл глаза шире.

— Какая нравится?

— Никакая, — честно признался Кирилл, не понимая, как может нравиться то, чего он не видит.

— И Настюха не нравится? — удивился Пашка. — У неё дойки пятого размера, ты ей между них пихал. В какие дырки ты ей только не пихал. — Машнов захихикал.

Кирилл что-то такое вспоминал… в памяти, разгребая коричневые какашки, копались муравьи… тьфу, блять!

— А вон, смотри, новенькая, — продолжил, не обращая на него внимания, Пашка. — Чего-то я её раньше здесь не видел… может, приехала откуда, в универ поступила… Мелкая, но тоже ничего… Попка ладненькая… Не нравится? Я бы сам ей засадил между булочек. Эй, ты чего, Кирюх? — Пашка потормошил его за рукав. — Тебе хуёво? Поблевать?

Кирилл повернул голову, как флюгер, на голос. Попытался увидеть Пашку. Взмахнул рукой, убирая его клешни. Нормально он себя чувствовал… зашибись просто, не надо считать его слабаком…

— Мне зашибись, — сквозь судороги пищевода, выдавил он. — Наливай.

Что-то радостно хрюкнуло, потом зазвенели стаканы, забулькало. В пальцы втиснулось стекло.

— Ты молоток, Кира! Молоток! Пей давай, пока не остыла. Нравится?

— Нравится…

— А девка нравится? Ну, где твоё мужское «я»?

— Нравит…

Пелена. Голоса. Звуки. Пелена. Звуки. Пелена. Пелена. Пелена.

89

Мучила жажда. Желудок настойчиво требовал воды. Будто он весь иссох и сморщился складками, как кленовый лист под палящими лучами. Только вода могла спасти его. Хотя бы один глоток живительной влаги. Нет, не глоток, а целое море. Море воды. Минеральной. Солёной. Рассола. Какое вкусное слово — рассол. Помидорный. Или хотя бы вода, обычная, из-под крана, с привкусом хлорки.

Воды. Дайте кто-нибудь воды.

Кирилл пошевелился, понимая, что спит… вернее, больше не спит.

Во рту гадко пахло. Он не чувствовал запаха, но знал — пахнет отвратительно, как из помойки. А ещё — что рот сухой, как и пищевод, и желудок. И голова кружится, вращается вертолётом. За хером было вчера столько пить без закуски?

Вчера… точно — вчера.

А где он сегодня?

Кирилл попытался открыть глаза, но веки налились… свинцом? Нет, ртутью. Открыть он не смог.

Под затылком — высокая подушка, под спиной — мягкий матрас. Сверху засунут между ног клок одеяла. Неудобный, падла: свернул набок член и прищемил яйцо.

Кирилл дотянулся рукой, поправил.

Кровать. Хорошо. Чья?

Так. Тишина. Приглушённые… стеклопакетами?.. звуки — раздражающие детские вопли, скрип качелей, тарахтенье моторов, стук каблуков по асфальту, лязганье чего-то металлического. Заебали, успокойтесь… Замолкните — голова раскалывается.

Тихое сопенье рядом. Пашка-козёл?

Нет — Пашка после пьянки храпит и брыкается, бормочет что-то во сне, отбивается от чертей и белочек, а это сопенье совсем тихое, мерное, тоненькое… Женское?

Кирилл подпрыгнул, сел. Сразу прошла головная боль и прекратила мучить жажда. Взамен глухо забухало сердце и кровь застучала в висках.

Рядом с ним на кровати, свернувшись креветкой, лежала голая тёлка. Миниатюрная, точёная. Лица почти не видно из-за упавших на него длинных прямых русых волос, практически не спутанных. Торчал лишь один закрытый глаз, остренький кончик носа и круглый подбородок. Щека приплюснута подушкой. Согнутая рука закрывала медленно вздымающуюся грудь, не очень-то выдающуюся, размера второго-третьего. Из-за позы худые ноги были чуть раздвинуты, между ними…

Хватит!

Кирилл чуть не заорал. Ужас обуял его. Волосы встали дыбом, прошиб пот. Он быстро откинул одеяло с себя, надеясь, что на нём внезапно окажутся трусы, ватные штаны и, желательно, чугунный пояс верности. Ещё когда поправлял член, он убедился, что без белья, но всё равно надо было увидеть это своими глазами, будто только так он готов поверить…

Кирилл метнул взгляд на пах, и паника достигла предела: член стоял! Да, блять!

Это утренний стояк! Всего лишь утренний стояк! Он не возбудился на голую бабу!

Он не трахал её! Не прикасался! Он не изменял Егору!

Кирилл рывком, будто надеясь убежать из самого страшного кошмара, свесил ноги на пол, подался вперёд, вставая, но… ступня попала на что-то склизкое, противное, как банановая кожура, проехалась по нему. Калякин опустил голову и чуть не разрыдался: презерватив! У кровати… у его собственной кровати, в его квартире — он только что это осознал… валялся свёрнутый соплёй гондон, розоватый, с пупырышками, а в нём, раздавленная его ногой, растеклась мерзкая тухлая молофья.