Чтение онлайн

Кирилл ощущал, как подрагивают мышцы в ожидании приказа хватать ключи и бежать к машине, ехать, почти отданного, повисшего на кончиках нервов.

Искушение. Соблазн.

Нельзя.

Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Он тряхнул головой, запустил пальцы в длинные, практически как у Егора, волосы, сжал. Нельзя. Нельзя вести себя как бездумный подросток. Поедет, обрадуется, Егор выслушает, поймёт, простит и тоже обрадуется, а Санёк и Ленка Калякины не обрадуются, совсем. Нельзя забывать, что они не подвержены импульсам, что они бдят, денно и нощно. Нельзя из-за нескольких часов, минут общения с Егором ставить на кон его судьбу и благополучие семьи.

Потерпит, а пока найдёт выход, как оправдаться за секс, который даже не помнит.

Блять, его лишили даже фотографии Егора, стёрли из памяти смартфона.

По квартире разнеслась мелодичная трель дверного звонка. Кирилл сдвинул брови, прислушиваясь, но видеть и слышать через несколько бетонно-гипсовых перегородок, он не умел. Надо было или идти открывать, или не двигаться и ждать, когда незваные гости сами уйдут. Он никого не звал и видеть не желал, даже в интернет за целый день не заходил.

Трель повторилась, потом ещё несколько раз, не смолкая.

Любопытство пересилило хандру. Встав, Кирилл на цыпочках прошёл сквозь тёмную прихожую и припал правым глазом к дверному глазку. В хорошо освещённом подъезде стоял Пашка и жал на кнопку звонка. Его губы двигались, значит, он что-то бормотал. Возможно, спьяну.

Кирилл не открыл, хотя непрекращающаяся мелодия выбешивала. Смотрел в глазок. На нём были только мягкие домашние штаны.

— Кира, ну открывай, — отчётливее пробубнил Паша. — Я знаю, ты дома. Ну, открой.

Калякин не выдавал своего присутствия, ему не о чем было разговаривать с этим придурком.

— Кира, блять, ну, Кира… — Паша заговорил нараспев, с жалостливыми нотками, уткнулся лбом в металл двери. Когда ж он съебётся?! Убери руку от звонка хотя бы, уёбок!

Мелодия стихла. Кирилл уж обрадовался, но Паша заколотил по двери кулаком. Звук шёл разухабистый, басовитый, отдавался эхом на весь подъезд. Сейчас нервы сдадут и у соседей.

— Кира! — крикнул Паша. — Открой!

В глазке мелькнул второй персонаж — перешёл от двери смежной квартиры к лестнице, исчез из поля зрения. Кирилл не успел рассмотреть, но кажется это была девка.

— Я ухожу, — сказала она на прощанье, и Калякин распознал приевшийся за сегодня голос Маши. Порадовался, что не открыл.

— Ты куда? — метнулся за ней Паша. — Стой! Сейчас он откроет!

— Мне пофигу! Я не собираюсь торчать здесь весь вечер! Меня Жердев сегодня на вписку звал, так что мне пофиг твой пидор! Это тебе за него платят, не мне! И с тобой мне вчера не понравилось!

— Дура! Шалава сифозная! — заорал Паша, но Машка уже, спускаясь, стучала каблуками, а Кирилл как раз отпирал замки. Он всё понял. Всё-всё.

Дверь раскрылась сильно, ударила стоявшего совсем близко Пашку — сделано было не специально, но тоже приятно.

— Бля! — заорал он, хватаясь за локоть, но даже сфокусировать взгляд на новом происшествии не успел — Кирилл втянул его в квартиру и прямо как в боевиках, которых сегодня обсмотрелся, кинул спиной на стену между сортиром и ванной, где Паша приложился затылком утром. Сейчас Кирилл сам щёлкнул выключателем, ослепляя врага — Машнов теперь точно стал ему врагом.

— Ты что? — завопил Паша. Изо рта дохнуло кислым перегаром.

— Нихуя! Говори всё! Рассказывай! Кто тебе платил? Секса не было?! — Для верности Калякин подпёр горло Паши предплечьем, давил, угрожая снести кадык. Испуганные, огромные, залитые водкой глаза двуличной твари, выдававшие правду с потрохами, добавляли решимости сделать это, свернуть ему шею, как курёнку.

— Ма… мать твоя заплатила, — корчась от боли, заикаясь, прохрипел Машнов. — Мать твоя позвонила и заплатила, чтобы я с тобой помирился и в клуб сводил. И чтобы организовал тебе секс с девкой. Двадцать косарей… Сегодня перевела!

— Так значит секс был? — огорчённо проговорил Кирилл, отчего чуть ослабил хватку. Пашка это почувствовал и рыпнулся выскочить на середину прихожей, но был снова придавлен. Кирилл не испытывал жалости, видел, что предатель пытается увильнуть от правды — взгляд бегал, юлил. Ага, и рыбку съесть, и на хуй, значит, сесть. Опять провести хочет, заставить мучиться чувством вины за измену.

— Не было, — сдался Пашка, хотя отлично понимал, что ответ уже, в принципе, не нужен, прочитан в глазах.

— А что было? Рассказывай! — Кирилл отпустил его, брезгливо отряхнул руки. Паша, не отходя от стены, сразу принялся растирать красную шею, ахать и морщиться. Его покачивало.

— Ты пьяный напился… — искоса поглядывая, начал он.

— А ты и рад был подливать.

— Так проще всего… Короче, напился ты, я взял Машку, погрузил тебя в такси и до дома довёз. Ты, блять, такой тяжеленный, еле до лифта дотащил…

— И по карманам ключи шарил — класс!

— Ну, а что ещё делать? Дотащили тебя, блять, до кровати, раздели… ну и правда хотели, чтобы по-настоящему было, Машка тебя возбуждать взялась, а ты вообще никакой! Мычишь что-то и дрыхнешь! Ноль реакции! Импотенция в сложнейшей стадии! Решили просто тебя разыграть, когда проснёшься, мол, всё было чики-пуки, ты алкогольный секс-гигант! Всё! Фотки только сделали вас в кровати в доказательство. Под одеялом, кстати.

— Что-то ты не договариваешь, Пахан. Не верю я твоим невинным глазам.

— Чего не веришь-то? — струхнул Машнов, оскорблённого состроил.

— Презик чей?

— А, презик! Презик… Ладно, Кирюх, ты не обижайся: презик мой. — Паша повинно опустил голову, но тут же вскинул её и улыбнулся. — Да ладно тебе! Достоверности же хотелось! Раз ты спишь, не пропадать же тёлке? Всё равно заняться было нечем!

— И вы нашли занятие прямо в моей кровати? Рядом со мной? — Кирилл спросил наобум, но снова попал в точку: Паша заулыбался, как удачному приколу.

— Ну извини, братуха! — он приблизился, попытался положить ладони на плечи. Калякин оттолкнул его руки, пошёл в гостиную. В голове не укладывалось, как с ним поступили родители, друзья. Даже облегчение от того, что не изменял, отодвинулось на второй план перед гнусностью близких людей.

Паша плёлся за ним.

— Кирюх, ну что ты как не родной? Весело же было! И бабосов мать твоя отвалила, можем пойти кутить дальше! Суббота, грех дома тухнуть!

Его голос раздражал, как гудение комара.