Чтение онлайн

Клавдия Алексеевна, вытерев руку полотенцем, снова протянула мне свою ладошку и попросила больше злоупотреблять алкоголем:

— Пейте чай — его сколько ни выпей, одна только польза!

Я пробормотал, что вообще-то не пью: «Просто так получилось». И неловко поблагодарил: за завтрак и… за всё.

— Ну, что, Клавочка, проводишь гостя?

— Куда ж я денусь? Идёмте, Алфавит!

Оказалось, в этом доме целых две прихожих: некогда академик Вагантов выкупил по случаю соседнюю квартиру и прорубил в неё дверной проём. Этим и объясняются особенности планировки, показавшейся странной. Случилось квартирное объединение задолго до рождения Клавдии-младшей, но впоследствии одну их кухонь переделали в её спальню. Дверью, через которую я пытался выйти на улицу, практически не пользуются, — так что у меня не было шансов.

В альтернативной прихожей стояло трюмо для одежды, на нём помещался телефонный аппарат. Рядом с ним лежали стопка бумаги для заметок и ручка — на них я обратил внимание чуть позже.

— Вот ещё что, — Клавдия посмотрела на меня задумчиво, — не могли бы вы вечером позвонить? Нет, лучше завтра. Завтра вечером, не могли бы? Я буду заносить вас в свою коллекцию, и у меня могут возникнуть дополнительные вопросы. Ну, и заодно мы убедимся, что с вами всё в порядке. Позвоните?

— В коллекцию?

— А что вас так удивляет? — она снова заважничала. — Я же вам сказала: я — драматург. Вы опять слушали невнимательно?..

У каждого порядочного драматурга (узнал я) есть своя коллекция персонажей — на будущее. Пишешь пьесу, нужно придумать персонажа, а в голову ничего не приходит, — лезешь в коллекцию и ищешь кого-нибудь подходящего.

— Что-то вроде картотеки?

— Можно и так сказать, — кивнула она, — но мне больше нравится «коллекция». «Картотека» как-то по уголовному звучит…

Свою картотеку-коллекцию Клавдия старается пополнять каждую неделю: у неё набралось больше сотни персонажей. Но со временем возникли трудности: уже описаны все интересные друзья-знакомые, даже полу-интересные, теперь черёд совсем скучных настал, и я для её коллекции — необычный и ценный экземпляр.

— Вот наш телефон, — она написала цифры на бумажке и протянула её мне. — Позвоните?

Я неуверенно кивнул — так, словно делал это впервые.

Она распахнула дверь, освобождая проход, шагнула в сторону и вытянула руку в приглашающем жесте:

— Летите, вольная птица!

Я снова промямлил: «Спасибо» и вышел на лестничную площадку. Клавдия и не думала закрывать дверь: она наблюдала, как я вызываю лифт.

— Да, совсем забыла, — раздалась реплика, — ваш отец до сих пор дарит вам на день рождения слова?

Я покачал головой:

—В семнадцать — последний раз.

— А сейчас вам сколько?

— Двадцать один.

— Хм. Большой мальчик. А кто такой поэт Вася?

— Друг. Одноклассник.

— Угу. Я так и думала.

В это время створки лифта распахнулись. Я ещё раз поблагодарил не такую уж и плохую девчонку за ночлег и завтрак.

— Чего уж там, — небрежно кивнула Клавдия, — мы люди добрые. Только дома не всегда бываем: если вы прадедушкиной доске ещё не всё рассказали, лучше предупредите заранее.

— Всенепременно.

— Вот ещё что, — спохватилась она и последовала за мной, когда я шагнул в кабину, — вчера вы всё время кого-то называли растяпой. Растяпа — это кто?

Мы снова оказались лицом к лицу. Клавдия смотрела на меня, изображая невинное любопытство, за которым мне почудилось нечто большее. Послав в ответ зверский взгляд, я нажал на кнопку первого этажа.

2.10. Тягостные недели

Оказавшись на улице, я поспешно покинул двор своего позора, поднялся к Садовому кольцу и только тут обнаружил, что идти-то мне некуда. Общежитие? Там всё напоминает о Растяпе. Вокруг серое безрадостное утро. Мчат машины. Идут пешеходы. У всех и каждого имеется свой маршрут, перечень дел и устремлений. И только я застыл в пространстве и времени, не зная, куда двигаться.

Вдруг до тоски захотелось домой — к знакомым местам, родным проверенным людям. Несколько секунд я радовался возможности прямо отсюда отправиться на вокзал и, не заезжая в общагу, покинуть Москву (плевать, если кому-то это покажется бегством). Однако почти сразу нашлись аргументы против: денег на дорогу, положим, хватит, но на этом запас средств почти иссякнет, и что дальше? Родители моему приезду, конечно, обрадуются. Но одновременно и огорчатся, узнав, что я снова бросил институт.

Перейдя Садовое кольца, я двинулся по Новому Арбату — так меня вынесло к Дому книги. Перед входом вытянулся длинный ряд лотков — с них торговали книгами на любой вкус, новыми и старыми, из чьих-то домашних библиотек. Интерес к художественной литературе, как к чему-то жизненно необходимому и полезному, уже года три-четыре стремительно падал. Книжные серии и собрания сочинений, за которыми ещё недавно гонялись, теперь с лёгкостью выставлялись на продажу — книжные лотки возникали и на простых остановках, а уж перед Домом книги их насчитывалось десятка три. Из общей массы обложек и корешков мой взгляд выхватил серый фолиант с золотистыми буквами — энциклопедический словарь по лингвистике. Точно такой же стоял за полторы тысячи километров на одной из книжных полок отца. Его собрат лежал передо мной и словно звал на подмогу, прося избавить от уличной участи. Деньги без раздумий были выданы продавцу.

Первое приобретение определило последующее транжирство. Я вошёл в магазин, поднялся на второй этаж и в каком-то лихорадочном порыве накупил целую гору книг по лингвистике. Названия одних привлекали понятностью и предсказуемостью (что-то о синтаксисе, что-то о глаголах), другие — интриговали загадочностью темы (о возникновении языковой сложности, или, к примеру, об атомах языка). Зачем я их покупал? Прямой смысл тут отсутствовал напрочь — по-видимому, он был спрятан так глубоко, что не сразу и отыщешь. Однако каждая добавленная в магазинную корзину монография (я чувствовал это с физической отчётливостью) облегчала пресловутый камень на душе.

С двумя пакетами книг и словарём под мышкой, я и вернулся в общежитие. Комната сохраняла хорошую мину при плохой игре — в её обстановке со вчерашнего утра ничего не изменилось, и это было неправильно. Первым делом Растяпина кровать вернулась на прежнее место — там, где она стояла, когда ещё была кроватью Севдалина. По ходу перестановки появилось искушение объяснить Растяпину измену влиянием таинственных флюидов: она с самого начала спала на Севиной кровати — отсюда всего один шаг, чтобы оказаться с ним в одной постели. Догадка, впрочем, тут же была отметена за чрезмерную бредовость, но успела вызвать болезненный спазм.

Вне комнаты всё оказалось ещё странней. С пустым чайником наперевес я отправился на кухню, здороваясь со встречными обитателями нашего крыла, и вдруг понял, что не могу объяснить себе, кто все эти люди, что это за интерьеры, зачем меня сюда занесло, и что я что здесь делаю. У каждого вопроса имелся свой утилитарный ответ, но все вместе они не отменяли очевидного факта: идя в понятном и логичном направлении, я всё же умудрился заблудиться — оказался совсем не там, куда намеревался прибыть.