Чтение онлайн

На московских улицах и в коридорах общежития я ощущал себя провинциалом, а при погружении в лингвистические книжки — аристократом, пытающимся найти в языке удивительное. Многое лежало на поверхности и оставалось невидимым, пока не присмотришься.

Первое, что замечалось: имена существительные. Казалось бы, несколько слов должны означать больше, чем одно. На деле же ровно наоборот: из слова «дом», как из мешка, можно вытащить и избу, и дворец, и типовую многоэтажку, и небоскрёб — все дома мира. И те, что есть, и те, что были, и те, что ещё только построят. Словосочетания «новый дом», «недостроенный дом» или «дом из красного кирпича» резко сокращают список возможных строений, а «мой родной дом» сводит его к единственному зданию.

С другой стороны, обобщённое понятие не применимо в разговоре — существительное не втиснешь в предложение, пока не уменьшишь его до конкретного значения.

Начало, где сходятся две эти крайности, лежит в мире младенца, постигающего язык снизу. Каждое слово для него соответствует всего одному предмету: «соска» — это только его соска, «кроватка» — только его кроватка. Не без удивления он узнаёт, что все эти разноцветные непохожие друг на друга штуки, которыми он забавляется, объединены словом «игрушки», и не без возмущения слышит, как друзья-карапузы смеют звать незнакомых тёток словом «мама».

Отсюда можно было бы сделать вывод, что язык начинается с конкретных значений, которые затем приходят к обобщению, если бы не одно обязательное обстоятельство: овладение речью возможно только в готовой языковой среде — в окружении грамматически обустроенной лексики, и без выполнения этого условия учиться просто нечему.

Ещё меня удивляли местоимения — и все вообще, и личные в особенности. Я никак не мог понять, откуда они взялись. Любой язык может успешно обходиться и без «я, ты, он/она/мы/вы/они». В некоторых языках и сейчас существует обращение в третьем лице как особая форма вежливости: «Не желает ли месье?» Придумать имя существительное — само по себе гениальное изобретение. Создание его заменителей — уже следующий технологический шаг, не менее гениальный.

Неделю я упражнялся в удивлении языку. Потом пошёл не первый снег. На этот раз он не растаял, а, значит, наступила зима — московская, переменчивая, долгая. Вслед за снегом пришёл декабрь. Впереди замаячил Новый Год: однажды по дороге из института я увидел над проезжей частью рекламную растяжку — она зазывала на ярмарку новогодних подарков — подумал, что в этот раз пить шампанское под бой курантов, видимо, придётся в весёлой компании самого себя, и во мне снова ожил одинокий пират, вглядывающийся в даль моря в надежде увидеть парус.

Через день парус мелькнул на горизонте, но тут же скрылся из глаз: пришла первая хао-открытка. Парадная сторона представляла один из видов Софии, на обратной давалось краткое описание Болгарии:

«Здесь полно Севдалинов, — сообщал Севдалин. — Очень странная страна».

Ниже приписка от Растяпы:

«Севскому не по себе. Пора сматываться».

Большое достижение: перечитывая эти две надписи, я не чувствовал себя несчастным. Открытка подействовала иначе: мне тоже захотелось кому-нибудь написать.

«Дорогая сообщница, — вывел я на клетчатом тетрадном листе, — я кое-что понял. Вы — чудесный человек (см. список «Три девушки»). Отсюда логически следует, что…»

На этом первое письмо обрывалось. Наутро, не прибегая к услугам почты, я отправился доставлять его по адресу. Странноватое предприятие — по образу действий оно сильно отдавало подростковыми временами. Одновременно я ощущал себя разведчиком, которому предстоит сделать закладку в тайник для передачи ценной информации, и он жутко опасается провала. О том, что будет, если в подъезде я случайно столкнусь с любой из Клавдий, не хотелось даже думать.

Операция прошла успешно. Холл подъезда старенькой, довоенной «сталинки» в этот утренний час, когда все нормальные люди разошлись по работам и учёбам, был пустынен. Возникла лишь сложность интеллектуального характера. Стоя у ряда почтовых ящиков, я запоздало сообразил, что на две квартиры Вагантовых, пусть они и объединены в одну, полагается два ящика. В какой из них опускать письмо: с номером 82 или с номером 83? Логично предположить: если дверь № 82 для жильцов — нерабочая, то и ящик они используют № 83. Но так только в теории. В жизни может быть, как угодно. Например, ящик № 82 им просто роднее, потому что через него они получали почту ещё до приобретения второй квартиры. Уповая, что проверке подвергаются оба ящика, я сделал выбор в пользу ящика № 83.

«…встреча с вами была чудом, а не просто приятным знакомством, — говорилось в втором послании. — Это даже больше, чем подарок судьбы. Сожалею, что в нашей жаркой перепалке отнесся к вам, как к обычной задире. Мог бы и потерпеть: вы — задира чудесная.

Честно говоря…»

С интервалом в сутки второе письмо ушло вслед за первым. Ради гармонии в мире почтовых отправлений оно было скормлено ящику № 82.

«…сильно по вам скучаю, — признавался я в третьем. — Хотел позвонить, но боялся, что вы сразу положите трубку.

Немного о лингвистике. Внезапно задумался, с чего начался язык — по типу яйца и курицы. С умственной ли способности объединять в одну звуковую форму различные предметы-действия-признаки, или наоборот — c умения вычленять из общей формы нужное значение?

В пользу первого пути свидетельствует опыт детей, которые учатся говорить. Сюда же можно отнести языки малых народов: они описывают мир намного конкретнее и подробнее, чем языки больших территорий. В них меньше обобщений и относительно редки омонимы.

Противоположный аргумент: никто никогда не встречал недостроенный язык — готовый наполовину или на три четверти. Вряд ли найдётся внятный ответ: что такое в принципе «половина языка» — из чего она состоит, и чего ей не хватает, чтобы стать полноценным языком. Даже языки племён, сохранивших первобытный образ жизни, по своей завершённости не отличаются от, так называемых, цивилизованных.

Что вы об этом думаете?

Ещё просьба: не могли бы вы спросить Клавдию Алексеевну…»

Четвёртое письмо — последнее из серии посланий — я отправить не успел.

«…есть ли такое понятие — «языковое чутьё» или «чувство языка»? — интересовался я в нём. — Понятно, оно существует в обиходе, но считается ли научным термином? В моём энциклопедическом словаре такой статьи нет. Есть лишь «Языковая способность». В ней — самое общее описание. В основном, о том, что американцы считают язык биологической способностью человека, а советские лингвисты — социальной.

Знаете, что забавно? Всё это копирует расхождения американских и советских биологов в 1950-х. Американцы считали, что свойства растений определяются наследственностью. Советские, что — окружающей средой.