Чтение онлайн

У нас начал вырабатываться свой стиль общения — задирать друг друга, ехидничать, язвить. Несомненный знак.

Она намекнула, что «беременна» моей концепцией. Жирный знак.

Когда пришла с работы Клавдия Алексеевна, Клава спросила её: что она предпочла бы получать от меня — приветы или поклоны? Дочь академика ответила: конечно, приветы. «Жаль, — разочарованно протянула вредная девчонка. — А я бы посмотрела, как Алфавит постоянно кланяется». Забавный знак.

За обедом внучка рассказывала бабушке, как здорово я ей помог с готовкой, а та несколько раз похвалила нашу стряпню. Всё было мило, по-домашнему и уже с оттенком привычки. Тоже вроде бы знак.

Но что все эти знаки обещают в дальнейшем? Строго говоря, пока ничего прорывного. Они отводят мне роль «своего человека в доме», а на этой позиции можно застрять навсегда. Ну, разве что чуть-чуть больше, чем просто «свой человек» — сообщник. Статус сообщника, как выяснилось, не обязательно подразумевает «сладкое». Похоже, поспешив (как она считала) с приездом в общежитие, моя девушка решила сбавить темп и выдерживать дистанцию — вот только какую? Не ближе, чем поцелуи за просмотром очередного фильма? Возможно, и так.

С другой стороны, дальнейшее сближение положено инициировать мужчине. Лучшее, что я могу предложить: трёхзвездочная гостиница. Хорошо, если Клава увидит в недорогом номере элемент романтики и приключения. Или новую для девочки-москвички из Центра социальную нишу — как возможный материал для будущих пьес и сценариев. Но не факт. Может статься, она, ещё с порога скептически оценив аскетическое убранство, приподнимет покрывало на кровати, увидит сероватое от частых стирок постельное бельё, вроде нашего общежитского, и её пробьёт дрожь брезгливости. Она спросит: «Куда вы меня привели?», развернётся и уйдёт. Если же бельё окажется приличным, а Клава сочтёт обстановку приемлемой, и ей понравится заниматься со мной любовью, то за какой-нибудь месяц-полтора из моих денег при оптимальном раскладе останется чуть больше половины. В один из дней не избежать признания, что любовь с ней мне не по карману.

Полагаться, что ещё до этого позорного момента Клавдия предложит заменить гостиницу бесплатным пристанищем — к примеру, их фамильной дачей или её спальней (пока бабушка на работе) — слишком зыбко, самонадеянно и унизительно. Ускоренная трата денег, в свою очередь, заставит искать работу намного раньше, чем я запланировал, а когда разрываешься между институтом и работой уже не совсем до лингвистики. И тогда рушится то, единственное надёжное, что нас объединяет: мы перестаём быть сообщниками. Тупик.

Вывод напрашивался сам собой: пока моё чувство к сообщнице не стало сильнее меня, нужно выставить на его пути запретный барьер и хоть чучелом, хоть тушкой вернуться в недавнее состояние, когда я и не рассчитывал на физическую близость.

И всё же я медлил с тем, чтобы преобразовать набор очевидных аргументов в волевое усилие. С самого расставания с Растяпой у меня не было такого хорошего, светлого и, пожалуй, счастливого дня. А завтра может быть такой же. И послезавтра. И ещё сколько-то счастливых дней. Разве можно их терять?

Мои занятия в институте начинались в девять, Клавины — в десять. После трёх пар у меня оставался целый час, чтобы доехать на метро до Пушкинской площади, не торопясь, пройти кусочек Тверского бульвара и ещё минут пятнадцать жевать мятную жвачку перед приветственным чмоком. Обычно я ждал сообщницу с обратной стороны института, дефилируя по Большой Бронной, узкой и не парадной, где сам себе казался менее заметным, чем на бульваре. Клавдия появлялась, как и прежде, в компании двух-трёх подружек, наскоро прощалась с ними до завтра, брала меня под руку и определяла дальнейший маршрут. Не всегда он вёл в дом Вагантовых.

По дороге обменивались удивлениями языку и новыми мыслями о лингвистике. В детстве Клава считала, что правильно говорить: «небель», а не «мебель», «брутеброд», а не «бутерброд», а «комбинезон» в её представлении был смесью коня и бизона — «конебизон».

Сейчас её удивляло, что язык — такая математика, где люди могут договориться, что 2 х 2 = 5. И одновременно считать, что в некоторых ситуациях 2 х 2 = 7. К примеру, все знают, что одежда сама по себе не ходит. Но легко употребляют: «Мне идёт это платье?» Да ещё уточняют: «Оно хорошо на мне сидит?» И не парятся, как можно одновременно идти и сидеть.

Ещё одна классная штука: в языковой математике +1 не равно по модулю –1. Глаголы «видеть» и «слышать», строго говоря, нельзя назвать точными противоположностями своих отрицательных значений — «не видеть» и «не слышать».

— Разве? — удивился я. — А, по-моему, можно.

— Алфавит, соберитесь, — упрекнула меня она, — вы же гений, а не тугодум. Видеть и слышать — биологическая способность. Не видеть и не слышать — умозрительная. Где же здесь «можно»? У органов зрения нет равноправной функции слепоты, у органов слуха — нет симметричной функции глухоты. Когда человек что-то видит — он действительно видит. Если же он чего-то не видит — например, пряник на подушке — это не значит, что в его поле зрения образовалось слепое пятно, за которым прячется пряник. В этот момент он точно так же не видит стиральную машину, баобаб, автомобильную покрышку — все остальные предметы мира … Кстати, догадываетесь, почему я называю вас гением?

— Тонкое издевательство? — предположил я.

— Чтобы раскрыть весь ваш потенциал. В основном, тайный. С явным у вас… пока не всё стабильно.

— Мне тоже называть вас гением?

Нет, нет и нет, отвергла Клава. Называть друг друга гениями — приторно-слащавая пошлость. К тому же со словом «гений» у неё давние и, увы, сложные отношения. Лет с двенадцати ей хотелось во взрослой жизни встретить гениального человека и быть с ним… как Джульетта Мазина и Федерико Феллини. Или Майя Плисецкая и Родион Щедрин. Как супруги Лавуазье и Кюри, на худой конец. С тех пор она повидала немало людей, считавших себя гениями, в искусстве или в науке, с самыми разными показателями по шкале одарённости, но сильно не дотягивающих до уровня гениальности, — их объединяло лишь сильно раздутое самомнение. К себе, к слову, у неё тоже отношение поменялось в скромную сторону: сейчас она оценивает свои способности куда более адекватно — как обычный огромный талант. Но не простаивать же хорошему слову только из-за того, что ей не везёт? Пусть я немного поношу его для пользы дела.

— Разве что для пользы, — произнёс я с сомнением, не зная, всерьёз ли говорит Клавдия, или всё же это тонкое издевательство. — Только вы, пожалуйста, не злоупотребляйте. И, кстати: если у меня временное прозвище — Гений, то какое у вас?

— Подруга, — ответила она, немного подумав. — Подруга Гения.

В окрестностях своего института Клавдия знала все заслуживающие внимания заведения, где можно вкусно и относительно недорого перекусить и выпить кофе, — включая и абсолютно неизвестные широкой публике вроде меня. Одно из них располагалось на Большой Никитской в величественном, красного кирпича здании, построенном под русскую старину, — в театре имени Маяковского.

— Здесь неплохой буфет, — сообщила моя девушка.

Я удивился: неужели вот так запросто любой человек с улицы может зайти в театр средь бела дня, чтобы поесть? Нужно же им как-то выживать, вздохнула Клава, зрителей мало, театры сейчас бедствуют.

Внутрь проникли через боковую дверь, затем поднялись на второй этаж. Старомодной пышностью отделки буфет неуловимо напоминал музей. В его полутёмном помещении аншлага не наблюдалось. Из шести-семи круглых столиков два пустовали. Массивную деревянную стойку возглавляла женщина зрелых лет с задумчивой усталостью во взгляде. Заказали у неё салаты «мимоза», жульены с грибами, «американо», «капучино» и заняли один из свободных столиков. Салаты забрали сразу, жульены и кофе требовалось подождать.