Чтение онлайн

Счастливо избежав встреч с английскими клиперами, он разбогател на торговле живым товаром и ныне в качестве преуспевающего и респектабельного господина сидит в ложе Сан-Карлоса и слушает Корелли. И все же темная, хотя и не подкрепленная доказательствами история его жизни ковыляет за ним по пятам.

— А девушка? — перебил Аленкара Педро, дотоле слушавший друга затаив дыхание, бледный как смерть.

Увы, о ней друг Аленкар не мог рассказать ничего. Где она выросла, такая белокурая и прекрасная? Кто была ее мать? Почему она не живет с дочерью? Кто воспитывал эту девушку, кто научил ее закутываться в кашмирскую шаль столь поистине царственным движением?

И все же, когда Лиссабон прослышал об этой легенде про убийство и торговлю невольниками, восторг поклонников юной красавицы несколько поостыл. Экая незадача! В жилах Юноны текла кровь убийцы; красавица с картины Тициана оказалась дочерью работорговца! Дамы, обрадовавшись случаю уязвить ненавистную им белокурую, всю в драгоценностях, красавицу, поспешили окрестить ее «работорговкой»! Едва дочь Монфорте появлялась в ложе, дона Мария да Гама с деланным ужасом закрывала лицо веером: ей мерещились на шее у девушки (особенно когда на ней было ожерелье из рубинов) пятна крови, пролитой ее отцом! Ретивые дамы были неистощимы, выдумывая о девушке небылицы в этом роде. Проведя в Лиссабоне зиму, Монфорте неожиданно исчезли: пошли слухи, что они разорены, что полиция разыскивает старика Монфорте, и всякие прочие домыслы и догадки… А в это время достопочтенный Монфорте, страдая суставным ревматизмом, пребывал себе спокойно и с приличествующими богатому человеку удобствами в Пиренеях на водах. Там с ними свел знакомство Мело…

— Вот как! Мело с ними знаком? — воскликнул Педро.

— Да, мой милый, Мело с ними знаком.

Не дав Аленкару договорить, Педро покинул Марраре и тем же вечером, не возвращаясь домой и не чувствуя, что он весь вымок под холодным, затяжным дождем, больше часа бродил, обуреваемый воспаленными мечтами, вокруг темного и немого особняка Варгасов. Спустя две недели Аленкар, войдя в залу Сан-Карлоса в конце первого акта «Цирюльника», замер от удивления, увидев Педро в ложе Монфорте, рядом с Марией; в петлице его фрака красовалась алая камелия, и такой же букет камелий лежал на бархатном барьере ложи.

Никогда еще Мария Монфорте не была так хороша, как в этот вечер: наряд ее и на сей раз отличался той несколько вызывающей экстравагантностью, которая неизменно оскорбляла лиссабонский свет и заставляла дам говорить, что она одевается, «словно комедиантка». На ней было платье из шелка пшеничного цвета, в волосах — две желтые розы и золотой колос; на шее и руках — ожерелье, браслеты и кольца из опалов. И эти предвечерние тона омытого солнцем дня, сливаясь с золотом ее волос, утепляли матовость ее шеи и плеч, оживляли скульптурность форм, придавая ей сходство с богиней Церерой. В глубине ложи можно было разглядеть светлые усищи Мело: он беседовал с сидевшим, по обыкновению, в самом темном углу ложи папашей Монфорте.

Аленкар принялся наблюдать из ложи да Гама за тем, что происходит в ложе Монфорте. Педро повернул свое кресло и, скрестив руки, не спускал с Марии глаз. Она некоторое время сохраняла свою обычную позу бесстрастной богини, но затем, во время дуэта Розины и Линдора, ее глубокие синие глаза встретились с глазами Педро, и она их не отвела. Аленкар тут же бросился в Марраре, окрыленный желанием прореветь там своим басом восхитительную новость.

Новость о том, что Педро да Майа влюбился в «работорговку», облетела весь Лиссабон. Тем более что юноша не только не скрывал своей любви, но, напротив, афишировал ее на старинный манер: застыв на месте, бледный от любовного томления, он проводил часы перед особняком Варгасов, не сводя взора с окон Марии.

Ежедневно он писал ей по два письма, каждое на двенадцати страницах — бессвязные поэмы, сочиняемые им за столиком в Марраре, где всех живо интересовала судьба этих исписанных вдоль и поперек листков, растущих перед ним горкой на подносе. Если кто-нибудь из друзей заглядывал в кафе и спрашивал Педро да Майа, официанты наперебой говорили как о чем-то совершенно привычном:

— Сеньор дон Педро? Он занят — он пишет своей девушке.

И сам Педро, когда приятель подходил к его столику, протягивал ему руку и восклицал, сияя счастливой улыбкой:

— Посиди, дружище, выпей глоток, я пишу Марии.

Старинные друзья его отца, Афонсо да Майа, собиравшиеся в Бенфике на вист, и более всех Виласа, управляющий семейства Майа и ревнивый блюститель родовой чести, не замедлили сообщить Афонсо об увлечении Педриньо. Отец и сам уже кое-что заподозрил: каждый день он наблюдал, как сын посылает куда-то слугу с огромным букетом самых красивых камелий из их сада; каждое утро он натыкался в коридоре на посланца, который спешил в комнаты сына с благоухающим духами конвертом, запечатанным золотистым сургучом; однако все это отнюдь не огорчало отца, ибо страсть положила конец сыновним легкомысленным выходкам, карточной игре и беспричинной меланхолии наедине с черным молитвенником…

Афонсо нисколько не интересовался ни именем той, кем увлекся юноша, ни самим существованием Монфорте; подробности, излагаемые ему друзьями, — об убийстве на Азорских островах, о плети надсмотрщика на плантациях в Виргинии, о бриге «Юная Линда» — вся эта зловещая легенда об отце девушки сердила его.

Однажды вечером полковник Секейра рассказал за вистом, что видел Марию Монфорте вместе с Педро на верховой прогулке, и добавил, что «оба они выглядели отменно элегантно и сияли счастьем». Афонсо, помолчав, промолвил со скучающим видом:

— У каждого юноши в этом возрасте есть любовница. Таковы обычаи, такова жизнь, и было бы смешно противиться этому. Но женщина, имеющая такого отца, даже для любовницы не слишком хороша.

Виласа, перестав тасовать карты и поправив на носу очки в золотой оправе, воскликнул с изумлением:

— Любовницы?! Но она незамужняя, сеньор, и она — честная девушка!

Афонсо да Майа набивал трубку, и руки его заметно дрожали; повернувшись к управляющему, он проговорил — и при этом голос его то;е немного дрожал:

— Не хотите ли вы сказать, Виласа, что мой сын может жениться на подобной девице?..

Виласа не отвечал, а полковник Секейра пробормотал что-то вроде:

— Н-н-ет, разумеется, нет…

Игра продолжалась, но все хранили молчание.

Афонсо начал проявлять недовольство. Педро неделями не ужинал в Бенфике. По утрам если он и спускался к завтраку, то уже одетый для выезда, весь сияющий и спешил тут же распорядиться, чтобы ему седлали лошадь; он выпивал стоя чашку чая, мимоходом осведомлялся, «нет ли у отца каких-нибудь пожеланий», подкручивал усы перед висевшим над камином венецианским зеркалом и исчезал на крыльях любви. Впрочем, случались дни, когда Педро не выходил из своей комнаты вплоть до позднего вечера: в доме зажигали огонь, обеспокоенный отец поднимался к нему и заставал его лежащим на постели.

— Что с тобой? — спрашивал Афонсо.

— Мигрень, — отвечал сын глухим и хриплым голосом, уткнувшись лицом в подушки.

Афонсо, возмущенный, оставлял его, понимая, что причина сыновнего отчаяния — либо отсутствие письма, либо не вколотая в волосы поднесенная им роза.

Порой, в перерывах между партиями виста или за чаем, друзья Афонсо возобновляли беспокоившие его разговоры: все они жили в самом Лиссабоне, в то время как Афонсо безвыездно обитал в Бенфике среди своих книг и роз, и друзьям его было известно то, чего он не знал. Как-то однажды достопочтенный Секейра осторожно спросил Афонсо, отчего бы Педро не отправиться для завершения образования в Германию или на Восток. А старый Луис Руна, кузен Афонсо, вдруг принялся, прервав общую беседу, оплакивать те блаженные времена, когда начальник полиции своей властью мог выдворить из Лиссабона любую подозрительную персону… Они явно намекали на девицу Монфорте, считая ее особой весьма опасной.