Чтение онлайн

— Вот и хорошо.

И с арлезианкой Мария, по-видимому, тоже обошлась сурово: Педро, столкнувшись с девушкой в коридоре, заметил, как она утирала передником заплаканные глаза.

Однако спустя несколько дней неаполитанец, уже почти оправившись, сам пожелал возвратиться в отель, где жил ранее. Он так и не увиделся с Марией, но в знак признательности за ее гостеприимство послал ей прекрасный букет и с любезностью владетельного мецената эпохи Возрождения вложил в него итальянский сонет, благоухавший не менее самих цветов: в сонете он сравнивал Марию со знатной сирийской дамой, напоившей из своего кувшина раненого арабского рыцаря, распростертого на дороге под палящим солнцем; и еще он сравнивал ее с дантовской Беатриче.

Все нашли сонет необычайно изысканным, а Аленкар даже усмотрел в нем нечто байроническое.

Неделю спустя, на soiree в честь крестин Карлоса Эдуардо, неаполитанец был в числе приглашенных и очаровал все общество. Он и в самом деле был неотразим — сложенный, как Аполлон, и бледностью походивший на античную мраморную статую; а его небольшая курчавая борода и длинные каштановые волосы — таким кудрям с золотистым отливом могла бы позавидовать любая женщина, — разделенные на пряди, и вправду, как говорила арлезианка, придавали ему сходство с Христом.

Он прошелся в контрдансе с Марией и больше не танцевал, с задумчивым и несколько надменным видом озирая залу. Но его красота, его тайна и даже его имя — Танкредо — невольно притягивали всех, и множество женских сердец трепетало, когда он, слегка опершись о косяк, с цилиндром в руке и меланхолическим выражением лица, источая трагическое очарование приговоренного к смерти изгнанника, обволакивал присутствующих сумрачной томностью своих бархатных глаз. Маркиза де Алвенга, дабы получше рассмотреть неаполитанца, взяла под руку Педро и принялась прохаживаться с ним поблизости, разглядывая князя в золотой лорнет, словно мраморную статую в музее.

— Боже, как он восхитителен! — воскликнула она. — Ну просто картинка!.. И вы с ним друзья, Педро, не правда ли?

— Мы с ним как братья, сеньора.

На этом же soiree Виласа сообщил Педро, что его отец назавтра возвращается в Бенфику. И Педро, когда они остались с Марией наедине, заговорил с ней о предстоящей встрече с отцом, которую они многократно обсуждали.

Однако Мария вдруг воспротивилась их прежним намерениям, и доводы ее были столь же неожиданными, сколь настоятельными. Она так много размышляла об этом! И теперь готова признать, что одной из причин папиной несговорчивости — последнее время Мария неукоснительно называла свекра папой, — несомненно, мог послужить их образ жизни…

— Но послушай, милая, — начал Педро, — разве у нас в доме устраиваются оргии? Что дурного в том, что порой мы приглашаем к себе друзей?..

Да, да, разумеется… И все же отныне их жизнь должна протекать еще более тихо и замкнуто. И для детей это полезнее. Она хочет, чтобы папа имел возможность убедиться в происшедшей перемене, и тогда легче будет достичь с ним примирения, и оно будет более прочным.

— Пусть пройдет два-три месяца… Он успеет удостовериться в нашей достойной жизни, и тогда я предстану перед ним, не сомневайся. И хорошо бы приурочить это ко времени, когда мой отец уедет на воды в Пиренеи. Мой отец, бедняжка, боится твоего отца… Разве ты не думаешь, милый, что так будет лучше?

— Ты — ангел, — отвечал Педро, целуя Марии руки.

И в самом деле, Марию словно подменили. Она перестала давать soirees. Все вечера проводила у себя наверху, довольствуясь обществом самых близких друзей, имевших доступ в ее голубой будуар. Она больше не курила, не вспоминала про бильярд и, одетая в темное платье, с цветком в волосах, прилежно работала крючком, сидя возле лампы. Или играла в четыре руки со стариком Казоти. Аленкар, не желая отстать от своей дамы, также впал в серьезность и декламировал переводы из Клопштока. Говорили и о политике; Мария ратовала за прогресс.

И каждый вечер там неизменно присутствовал Танкредо, красивый и томный; он набрасывал рисунок какого-нибудь цветка для Марииной вышивки или наигрывал на гитаре неаполитанские песни. Все им восхищались, но более всех старик Монфорте, полузадушенный своим непомерно большим галстуком. Он часами не сводил с князя умиленного взора. Порой это созерцание прерывалось тем, что старик поднимался со своего места и, приблизившись к неаполитанцу, склонялся над ним и принимался поглаживать его и словно бы обнюхивал, приговаривая на своем портовом французском:

— Ca aller bien… Hein? Beaucoup bien… [4] Уважаю…

Эти привычные порывы обожания явно приходились по душе Марии, поскольку она в эти минуты дарила отца одной из своих самых прелестных улыбок или подходила к нему и целовала его в лоб.

Дни Мария посвящала серьезным занятиям. Хлопотала об устройстве благотворительного общества: оно должно было распределять зимой среди нуждающихся семей теплую одежду; и Мария в гостиной Арройоса возглавляла собрания дам-учредительниц. Она посещала бедняков и зачастила в церковь, куда отправлялась пешком, вся в черном, с лицом, закрытым густой вуалью.

Блеск ее красоты казался ныне затуманенным какой-то печальной нежностью: богиня перевоплощалась в мадонну; и нередко можно было слышать, как с губ ее срывался внезапный вздох.

И с каждым днем она все сильнее привязывалась к своей маленькой дочери. Той уже минуло два года, и девочка поистине была живым очарованием. Ежевечерне она ненадолго появлялась перед гостями Марии, нарядная, как принцесса, вызывая нескончаемые восторженные восклицания Танкредо. Он рисовал ее портреты и углем, и растушевкой, и акварелью, становился перед ней на колени и целовал розовую ручку, словно ручку святого младенца. И Мария, несмотря на протесты Педро, брала теперь девочку к себе в постель и засыпала, держа ее в своих объятиях.

В начале сентября старик Монфорте отбыл на воды в Пиренеи. Прощаясь с ним, Мария заливалась слезами, повиснув у него на шее, будто вновь провожала отца в плавание к африканским берегам.

Впрочем, к ужину она вышла уже успокоенная и сияющая; и Педро вновь заговорил с ней о примирении с Афонсо да Майа: ему представлялось, что сейчас самое время отправиться в Бенфику, дабы умилостивить раз и навсегда непреклонного родителя.

— Нет, не сейчас, — отвечала на это Мария, задумчиво рассматривая свой бокал, наполненный бордо. — Твой отец — святой, мы еще не заслужили его прощения… Отложим до зимы.

Темным декабрьским вечером, когда на улице бушевал ливень, Афонсо да Майа читал у себя в кабинете. Вдруг дверь резко распахнулась, и, подняв глаза от книги, он увидел перед собой Педро. Одежда его была в беспорядке и забрызгана грязью, а на помертвелом лице под всклокоченными кудрями горели безумием глаза. Старик, объятый ужасом, поднялся с кресла. И Педро без слов кинулся в отцовские объятия, сотрясаясь всем телом от бурных рыданий.

— Педро! Что случилось, сын?

Умерла Мария? Жестокая радость захлестнула сердце старика при мысли, что сын, если это так, навсегда освободился от этих Монфорте и вернулся к нему вместе с внуками и теперь он не одинок, внуки продолжат его род, теперь ему есть кого любить! И он повторил, сам весь дрожа, с любовной бережностью отрывая сына от своей груди: