Чтение онлайн

Вдруг тонкие холодные пальцы закрыли ему глаза. И, прежде чем он почувствовал эти пальцы, прежде чем услышал счастливый воркующий смех, он понял - это она, его Надя, а сейчас - его судьба.

Не поворачивая головы, он взял озябшие ласковые руки и прижал своими теплыми большими ладонями к губам.

– Я так ждала... давно ждала! Уже перестала ждать. Но уйти не могла!
– слышит он взволнованный шепот.
– Нас перевели в тупик, вон туда, видишь огни...

Надя стояла перед ним, завернувшись в теплый белый платок, такая близкая, родная, желанная...

Свет тусклого фонаря освещал ее тонкое лицо, счастливые мерцающие огоньки глаз.

– Милая, - скорее выдохнул, чем произнес Звонарев, обнимая податливые Надины плечи и прижимая ее к себе.
– Милая...

– Не здесь, Сережа, не здесь. Видишь, люди... Пойдем ко мне...

Не выпуская Надиной руки и, как пьяный, спотыкаясь о рельсы, Звонарев шел к слабо освещенному пустому поезду. Фонарь, раскачиваясь от ветра, бросал тени, большие, движущиеся и уродливые...

27

Проснувшись, Борейко взглянул на часы: шесть утра. Сегодня в восемь его доклад Шварцу о готовности тяжелого дивизиона к походу.

Борейко встал, машинально делая все, что делал каждое утро одевался, брился, мылся. Но мысли его были далеко. Тревожные, тяжелые мысли. Борейко понимал всю безысходность своего положения. Ольга в тюрьме. Об этом легко сказать, но даже подумать, представить весь ужас совершившегося трудно. Это то, чего так боялся и чего он, холодея сердцем, постоянно ждал. Хорошо, если ее не опознают и выпустят вместе с другими работницами. А если опознают? Если установят связь с большевистской организацией? Борейко с трудом перевел дыхание. Нет, надо ехать в Питер. А чем он может помочь? Ничем. Он со всей отчетливостью вдруг представил себе, что если даже Ольгу освободят сейчас, сегодня, кто поручится, что ее не арестуют завтра.

Он подошел к окну. Пасмурное, серое утро. По стеклам хлестал косой осенний дождь. Деревья, покорные ветру, склонили свои намокшие головы.

Однажды он спросил Ольгу, что делает революционера таким сильным, бесстрашным - смелость, отчаянность? "Нет, милый, - сказала Ольга, убежденность". Она подошла тогда, маленькая, хрупкая, положила ему на плечи свои тонкие руки и, подняв на него ясные глаза, тихо добавила: "Разве я не боюсь? Разве мне не страшно вдруг в одно утро потерять Славку, тебя? Но иначе жить я не могу. Понимаешь? Жить иначе - значит не жить совсем".

Да, это он понимал. Для него "жить иначе" - это означало жить без Ольги. А жить без нее - это равносильно не жить совсем.

Его размышления прервал стук в дверь.

– Да, войдите.

Вошел Звонарев. Поздоровавшись, молча прошел к столу и сел. Борейко, занятый своими мыслями, не обратил внимания на странное молчание Звонарева, на его убитый, растерянный вид.

– Боря, прости меня, - наконец с усилием вымолвил он.
– У тебя такое горе, а я пришел со своей бедой. Но понимаешь, к кому я еще пойду? Ты один у меня друг. Помоги...

Борейко поднял на Звонарева глаза и только теперь заметил его бледность, припухшие, покрасневшие от бессонницы веки и главное - взгляд, совсем необычный, несвойственный Звонареву - взгляд безмерно страдающего человека.

... С трудом, часто останавливаясь, рассказывал Звонарев о своем, столь неожиданно вспыхнувшем чувстве к Наде, захватившем его всего целиком, лишившем воли и рассудка. Он потерял власть над собой... Как мальчишка, не рассуждая, не задумываясь о последствиях, он кинулся навстречу Наде, в ее раскрытые жаркие объятия... Он ненавидит себя, презирает, но изменить ничего не может. Хуже всего то, что он умом понимает мерзость своего поступка, но не душой, не сердцем.

– Как на духу тебе говорю, Боря, - позови она сегодня, я, наверное, побежал бы опять. Что это - любовь? Но ведь я же люблю Варю! Разве я могу оставить ее, наших ребят? Но и жить во лжи я не могу. С ума сойти можно!.. Что делать?

"Да, конечно, твое горе еще полгоря, - думал Борейко, внимательно слушая своего друга.
– И если бы я не знал тебя, не знал Варю и Надю, я легко бы все это назвал блажью, которая скоро проходит. Как говорится: "С глаз долой - из сердца вон". Но я знаю тебя не один год и всегда уважал за честность и чистоту, за душевную искренность. Что случилось, что ты изменил себе, обидел Варю?.. Это на тебя не похоже".

– Вчера, когда я уходил от нее, она плакала, целовала мои руки, просила прощения у меня, у Вари... Но разве она виновата? Один только я... Я напишу Варе, пусть решает она, - с отчаянием сказал Звонарев.

– Ты напишешь ей, когда сам переболеешь, передумаешь все, до конца, когда тебе самому станет все ясно. А не сейчас. Взвалить такую беду на Варины плечи - ты с ума сошел! Мой тебе совет, если ты пришел за ним: не повторяй ошибки дважды. Постарайся все понять с одного раза. Ты мужчина, ты сильнее Нади, пожалей и ее, не становись у нее на дороге. Потерпи, подожди. Она найдет свою судьбу.
– Борейко подошел вплотную к сидящему Звонареву и, повернув его лицом к себе, посмотрел в глаза внимательным и долгим взглядом.
– И прошу тебя - побереги Варю. Она у тебя одна на все жизнь. Ты знаешь, так не забывай этого. На всю жизнь. И другой Вари не будет...

28

В штабе Шварц передал артиллеристам приказ: выступать завтра с утра и двигаться через Радом, дальше из-за неисправности железнодорожных путей уже в походном порядке идти на Пинчев и Кельцы. Осада Ивангорода считалась оконченной.

Тяжелый дивизион в Пинчеве придали гвардейскому корпусу, который после ивангородских боев, посадив половину солдат с пулеметами на крестьянские подводы, продвигался со скоростью 40-50 верст в сутки и, намного обогнав соседние корпуса, неожиданно для австрийцев появился перед Краковом, собираясь с ходу ринуться на штурм северо-восточных и северных фортов Краковской крепости. Гвардия должна была ночным штурмом овладеть Грембаловской группой фортов, к рассвету захватить в Кракове переправы через Вислу. К этому времени обещали подойти соседние корпуса.

Тяжелому дивизиону предстояло разрушить бетонные укрепления Грембаловской группы, а затем из дальнобойных пушек открыть огонь по переправам на Висле и центру города, где сосредоточились все жнлнзнодорожные вокзалы.

Борейко был вызван в штаб гвардии к начальнику артиллерии корпуса герцогу Макленбург-Шверенскому, старому немцу, плохо говорившему по-русски. Фактически всеми делами в корпусе ведал его адъютант поручик Кочаровский, сын командира 1-й тяжелой артиллерийской бригады. От отца он слышал многое о Борейко и относился к нему почтительно.

В оперативном отделе штаба гвардии на совещании, где обсуждался вопрос об организации штурма Кракова, Борейко ьолча слушал высказывания многих военных специалистов, и только в конце совещания он обратил внимание на трудность стоящей задачи: взять крепость с налета невозможно, потребуется основательная артиллерийская подготовка. Если даже допустить, что город будет взят, то удержать его трудно: соседние корпуса отстали на 30-40 верст.

– Рассчитывать следует только на свои силы, а их не так уж много для взятия первоклассной крепости, какой является Краков. Вывод - со штурмом спешить нельзя, надо хорошо подготовиться к нему, подтянуть осадную артиллерию и соседние корпуса, - закончил Борейко свое выступление.