Чтение онлайн

– Я вчера объезжал зараженную территорию, - после долгого молчания вновь заговорил он.
– Там даже листочки зеленые на деревьях и то пожули, как осенью, трава повяла, как от мороза.

Кочаровский надолго замолчал. Сообщение о потерях потрясло Звонарева. Двадцать тысяч человек за несколько часов! И это за одну только атаку! Кто поручится, что сегодня-завтра не последует еще и еще?..

Нужен только попутный ветер - и жди неминуемой смерти.

"И что, в самом деле, думает наше начальство?" - с возмущением спросил себя Звонарев и посмотрел на Корчаковского:

– Неужели разведка не знала, что немцы готовят новое оружие? И не могли подготовить защиту... противогазы, например?

– Да, Сергей Владимирович, о газах не знали ни мы, ни союзники! Я хочу с вами посоветоваться, - погасшим голосом сказал Корчаковский. Затем и вызвал вас к себе. Надеюсь, я могу быть откровенным?

– Да, да.

– Я в этом не сомневался. Мне всегда была симпатична ваша батарея. Он ласково, по-отечески взглянул на Звонарева.
– Война наполовину проиграна. Сдали Львов, на очереди варшава, Новогеоргиевск. Нашему другу Борейко там будет туго. Новогеоргиевск обречен. У нас нет заготовленных рубежей, где бы мы могли задержаться. У нас нет оружия, снарядов... Армия пока еще держится, но солдаты перестают верить и уважать своих командиров... Я переживаю све это как личную трагедию. Я русский человек, честный солдат. Я не понимаю, что происходит, но ясно чувствую, что Россия катится в пропасть.

Звонарев замолчал.

Его поразило, что мысли, которые тревожили и его, и Борейко, и Болхина, высказал вдруг полковник, и высказал с такой болью и горечью.

"Значит, уже доспело, раз Кочаровский видит, и не только он один, подумал Звонарев.
– Прав Болхин: Стоит только тряхнуть яблоню, и яблоки посыплются."

– Не предусмотрели газовой атаки!
– Кочаровский говорил тихо, будто думал вслух, не поднимая глаз, скорбные складки около губ прорезались четкими и глубокими линиями.
– Это же чудовищно, это преступление! Что думал генералитет, командование? Как я могу уважать такое начальство! Генерал Самсонов после поражения Застрелился, и это делает ему честь, но, к сожалению, только он один... Или, например, чего стоит история с противогазами? Они имеются в ничтожном количестве. Разве это не прямое предательство?

И Звонарев, не веря своим ушам, услышал удивительные вещи. Оказывается, Россия первая создала противогазы и заказала их в Англии и Франции. Сами изготовить не сумели. С заказами не спешили. Первую партию противогазов, присланную еще задолго до войны, не опробовали, не проверили. Противогазы валялись где-то на складах в интендантствах. И вспомнили о них только после боржимовской трагедии:

– Вот полюбуйтесь, разве это противогазы? Простая маска с марлевой прокладкой у рта, смоченной гипосульфитом. А высохнет он, что тогда делать? Есть инструкция, но на английском языке. Вы прочитаете? Нет? Ну, и вани солдаты не прочитают. Впрочем, им не придется читать, потому что на весь дивизион прислано десяток противогазов, в первую очередь получила гвардия, начальство. Вам на батарею полагается один. Что вы с ним будете делать?

У Звонарева от возмущения прилила кровь к лицу так, что на глазах показались слезы.

– Как - один противогаз? Зачем он мне нужен, один проивогаз, господин полковник?
– Звонарев поднялся и, глядя прямо в глаза полковнику, сказал: - Мне просто обидно это от вас слышать. Что же вы думаете, я буду спасаться, а солдат брошу? Пусть они погибают? Я тоже русский человек и тоже знаю, что такое честь! И потом - при чем тут честь? Солдаты - мои. Я прошел с ними вместе от самой Вязьмы, и я предам их? Нет. Спасибо за заботу, господин полковник. Разрешите идти?

– Подождите, Сергей Владимирович, пороть гарячку. Я рад, что вы отчитали меня. Дайте пожать вашу руку! Я, признаться, все это хотел услышать от вас. Спасибо, уважили старика! Я тоже отказался от этой игрушки. И с негодованием. Но не сказал раньше, чтобы не предварять вашего решения.
– Кочаровский хитро прищурился.
– Перед вами был Кирадонжан. Так он выпрашивал противогаз хотя бы один, для себя... Видите, разные бывают люди.

3

Как только в санпоезд стали поступать пострадавшие от газовой атаки, Варя потеряла покой. Остановившимися от ужаса глазами она смотрела на страшные страдания людей. Краснушкин, все врачи, сестры сбились с ног, позабыв про еду и сон. Что они могли сделать, чем помочь? На Краснушкина она не могла смотреть. Он как-то сразу постарел лет на десять: черные глаза его запали, щеки осунулись, кожа на лице пожелтела. В поезде не было слышно его шуток. Когда на станции принимали раненых, Варя слышала, как Лялин напомнил Краснушкину о необходимости брать только офицеров. Варя увидела, как побледнело лицо Краснушкина, какой ненавистью сверкнули его глаза.

– Господин полковник, - резким голосом, четко выговаривая слова, сказал он.
– Начальник поезда я. И я еще врач. Был им и останусь до гробовой доски. Мое право лечить людей без различия чинов и званий... Потрудитесь обеспечить досрочную отправку поезда - это ваша обязанность.

Он повернулся к Лялину спиной и, обращаясь уже к санитарам, спокойно, но твердо сказал:

– Принимать всех, кто пострадал от газов. И быстро.

В первую минуту, кода до поезда дошло ошеломляющее известие о газах, Варе сделалось дурно. Она вдруг со всей отчетливостью увидела лицо мужа, сведенное судорогой страдания. Варя гнала от себя эту мысль, но видение неотступно стояло перед глазами. Она немного пришла в себя, когда среди последней партии больных увидела солдата-артиллериста с батареи Звонарева, ездового Федюнина. От него она узнала во всех подробностях об этой страшной катастрофе. Узнав, что Звонарев жив и здоров, она немного успокоилась, но ощущение неминуемой беды не проходило.

После того тяжелого для нее разговора, когда она из уст мужа узнала о его измене, Варя много пережила и еще больше передумала. Были минуты, когда ей хотелось отомстить за обиду, показать ему свою гордость, написать резкое письмо, уйти, наконец. То она, оправдывая его, винила себя, свою резкость, может быть, излишнюю твердость характера и восхищалась его искренностью и мужской прямотой: "Не утаил, не солгал"Ю

И вот сейчас, когда Варя вдруг представила реальность возможной потери, она содрогнулась, она поняла, что потерять Сергея - это значит умереть. А жить, радоваться, бороться, работать, смотреть на улыбки своих детей, на солнце, на цветы - это значит любить Сергея, быть с ним.

Варя, Краснушкин, который теперь, как терапевт, стал основным лечащим врачом, и весь персонал поезда старались, как могли, помочь людям, облегчить их страдания, наконец, просто довезти до госпиталя живыми. Но не всегда это удавалось. Многие в страшных мучениях умирали по дороге.

В Петрограде стало известно, что Краснушкина на время оставляют в Царскосельском госпитале в качестве терапевта-консультанта и что санпоезд уйдет в очередной рейс без него. При распределении раненых по госпиталям Краснушкин постарался оставить Федюнина при себе.

Прошло несколько дней, как Краснушкин был в госпитале императрицы, лучшем из госпиталей России, но постановка дела в нем не обрадовала его. Было здесь много хороших врачей, новейших заграничных медицинских препаратов, едва ли все это можно было встретить где-либо еще. Но не было сердечности, той теплоты и заботы, которая так нужна в любой больнице. В высоких, светлых, с белоснежным бельем палатах царил холодный дух чинопочитания, угодничества. Хорошо здесь было высокому начальству, но низшим чинам приходилось туго.

Краснушкин вел палаты больных, пострадавших при газовой атаке. Это были самые тяжелые палаты и потому, что в них были по преимуществу рядовые - истощенные, измученные, озлобленные люди, и потому, что многие из них были обречены на смерть.

Как-то поздним вечером Федюнин подозвал доктора к себе. Солдат сильно похудел, дышал с трудом, долго и надрывно кашлял, видимо, он сам понимал, что жить ему осталось недолго. Краснушкин присел к нему на койку, взял руку и стал по привычке считать пульс.