Чтение онлайн

– Брось ты его считать, что толку, - с досадоц проговорил солдат. Ты поговори со мной лучше! Тут все важные такие, принцессы да баронессы, и поговорить-то не с кем.

Он надолго замолчал, с трудом переводя дыхание. Его волновала какая-то мысль, и от желания высказать ее, от напряжения, он побледнел. Федюнин потянул за руку доктора к себе поближе и, когда тот наклонился, зашептал:

– Я знаю, ты свояк нашему Сергею Владимировичу, потому и верю тебе. Скажи, Христа ради, ну за что я должон погибать? А? Ведь у меня малец есть такой славный, ласковый такой... Кто его до дела доведет без меня?
– Он судорожно проглотил слюну, губы его вздрагивали.
– У нас под Тулой леса хорошие, Засека называется. Мы с ним зимой по дрова ездили.. Ах, хорошо, господи, до чего хорошо было!
– Глаза его потеплели, налились слезами. Ты пропиши-ка мне письмецо бабе. Я хочу ей наказ дать. А то, видать, не встану. Кто ее надоумит?..

И Краснушкин еще долго сидел у койки солдатат, слушая его прерывистый, горячий шепот.

Наутро, когда доктор пришел в палату, его поразила суета, царившая всюду - в вестибюле, в коридорах. Сестры бегали, постукивая изящными каблучками, шуршали накрахмаленными фартуками. На его вопрос одна, взмахнув длинными ресницами, ответила:

– Разве вы не знаете - ждем святого старца!

"Этого еще не доставало!
– чертыхнулся про себя Краснушкин.
– Здесь люди умирают, а для них спектакль".

Часам к двенадцати двери в палату распахнулись, на пороге показалась высокая фигура в черной шелковой рясе. Грудь человека украшал крест, висевший на массивной золотой цепи. Осенив всех крестным знамением, Распутин прошел в палату. За ним хлынула толпа великосветских дам, военных. Они говорили о чем-то своем, по всей вероятности, интересном для них и веселом, стараясь при этом сохранить постное, пристойное для данного случая лицо.

"Спектакль, спектакль!.." - не покидала мысль Краснушктна.

Он задыхался от возмущения и злобы. Ему хотелось тут же , на глазах у всех солдат, ударить по лицу или плюнуть в глаза этому "святому" проходимцу.

Распутин остановился неподалеку от койки Федюнина, благословил всех размашистым сильным жестом и собирался повернуть обратно, как вдруг его остановил слабый, но спокойный и твердый голос:

– Подожди, не уходи...

Краснушкин узнал голос Федюнина. Сердце его бешено заколотилось в груди.

– Ишь ты, какой гладкий...
– Солдат говорил неторопливо, будто рассматривая Распутина.
– Белый да румяный, и борода завитая. И крест на пузе золотой... Что ж, выходит, это я за тебя здыхать должон? А?

Голос Федюнина вдруг поднялся до высокой ноты, задрожал слезами и ударил по сердцу, по нервал лежащих в палате солдат. Многие поднялись, со злобой глядя на растерявшегося "старца" и его придворных дам.

– Братцы!
– уже кричал Федюнин.
– Гони их в шею, кровопийцев! Навязались на нас... Душегубы! Распутники!

Краснушкин кинулся к Федюнину, на ходу видя, как солдаты с остервенением и ненавистью бросали в Распутина подушками, пузырьками, лекарствами...

Размахивая широкими рукавами рясы и придерживая рукой крест, "святой старец" быстрым шагом прошел мимо доктора, обдав его запахом ладана и духов.

Узнав о случившемся, разгневанная императрица приказала перевести "недостойного" солдата из ее госпиталя. Но Федюнину стало хуже. После нервного напряжения наступил упадок сил, началось кровохарканье. Он умирал, но глаза его были довольны, в них появился хитроватый огонек.

– Потешился хоть перед смертью, - хрипел он Краснушкину.
– Тут небось отродясь такого не бывало... Не смели... А я посмел. Не то бы еще посмел, да вот смерть приходит...

Умер он перед вечером, наказав доктору отправить в деревню письмо и узнать, "если выпадет случай", как мальчонка.

4

Немецкая армия наступала по всему фронту, особенно на Варшаву. Отбиваясь часто только штыками за неимением винтовочных патронов, без поддержки своей артиллерии, героическая русская пехота умудрялась сдерживать немецкое наступление, а кое-где даже отвечать на него короткими контрударами.

На восток эвакуировалось все - штаб фронта, штабы армий, обозы, артиллерийские парки, тяжелая артиллерия и часть легкой. Эвакуировалось население Варшавы, не пожелавшее оставаться при немцах. Анеля Шулейко и Зоя Сидорина уехали вместе с отрядом Союза городов. Вагонов, платформ не хватало. Войска двигались походным порядком, создавая у мостов пробки.

Батарея Звонарева двигалась на Брест-Литовск, где надлежало сосредоточиться всему тяжелому дивизиону.

Звонарев направил свою батарею на переправу южнее Варшавы. Когда они спустились ужасающая картина: широким потоком ехала, шла, двигалась, как могла, отступающая армия. Повозки, двуколки, пушки, пулеметы, интендантские, штабные машины и главное - солдаты, солдаты и солдаты здоровые, больные, раненые - все двинулось на переправу. Скорей за Вислу!

Напряжение последних дней, голод и усталость бессонных ночей, обида за отступление, за напрасно пролитую кровь и злоба, лютая, страшная злоба к офицерам и начальству, к тем, кто сначала приказывал наступать, а теперь гнал армию вспять, - все это Звонарев отчетливо прочитал на лицах солдат и ужаснулся: "Ну, быть беде! Народ дошел до крайности. Довольно одной искры, чтобы вспыхнул бунт..."

У понтонного моста образовалась пробка. Комендант моста обещал переправить батарею только к вечеру. Приказав ездовым подтянуть поближе к переправе, Звонарев стал наблюдать за мостом.

В это время переправлялся походный полевой госпиталь. Раненые с восковыми, заросшими щетиной лицами, с окровавленными грязными бинтами сидели, лежали на повозках, медленно пробирающихся к мосту. Солдаты, рвавшиеся к переправе, нехотя, угрюмо уступали им дорогу. На мост вступила вторая повозка, как вдруг из укрытия вышел комендант. Подойдя к переправе, он приказал прекратить продвижение госпиталя. Солдаты глухо зашумели, угрюмо поглядывая на коменданта, но с переправы не ушли.

– Кому сказано - освободить переправу!
– с надрывом закричал комендант.
– Нужно срочно переправить штабное имущество. А ну, сторонись!

К переправе спускалось несколько фурманок, груженных аккуратно упакованными ящиками.

– Братцы! Да что же это такое?
– закричал сидевший на повозке раненый.

Воспаленными, с набухшими веками глазами он смотрел на коменданта. В глазах солдата была такая злоба и ненависть, что у Звонарева мороз прошел по коже.

Опираясь здоровой левой рукой о плечо товарища, солдат тяжело поднялся во весь рост. Он поднял высоко над головой запеленутую окровавленными бинтами руку.

– Гляньте, братцы!
– всхлипывая, кричал он.
– Окалечить сумели, а теперь - катись с переправы!
– Солдат задохнулся от злобы.

И без того бледное лицо его налилось мертвенной желтизной:

– Кровопийцы! Сволочи! Бей их, братцы!

– Ты что орешь?
– взвизгнул комендант.
– Бунтовать?! Ты у меня побунтуешь...
– В руке его плясал револьвер.

Толпа притихла, затаилась как перед бурей. Слышно было с трудом сдерживаемое дыхание.

– Плевал я на твой револьверт!
– Солдат презрительно плюнул в сторону коменданта.
– Поехали, солдатики.
– И он дернул здоровой рукой поводья.