Чтение онлайн

Еще раз подчеркнем, что такое вынесение югославских событий за рамки общих процессов, проходивших после Второй мировой войны в Восточной Европе (включая и Советский Союз), на наш взгляд, неправомерно. Развитие Югославии в общих чертах шло синхронно с остальными европейскими социалистическими странами. Это, конечно, не означает, что в титовской Югославии не было своей специфики, связанной прежде всего с конфликтом между СССР и Югославией в 1948 г. Но даже эксперименты с так называемым «самоуправленческим социализмом» не были чем-то уж совсем необычным и вполне могут трактоваться как первые попытки реформирования тоталитарного социализма, поиски его модели с более «человеческим лицом».

Однако затем развитие Югославии в целом не очень отличалось от других социалистических стран. С 70-х годов ХХ в. для всех этих стран, включая Югославию, наступило время так называемого «застоя». Фактически одновременно в этих странах произошел и крах социалистических режимов. Он состоялся в конце 80-х – начале 90-х годов ХХ в. и получил название «бархатных революций» 1989 г. [167] В Югославии «бархатных революций» в чистом виде не было, но роль таких судьбоносных событий, решавших вопрос о власти, сыграли первые многопартийные выборы.

В предыдущей главе уже говорилось, что такие выборы проходили в югославских республиках с весны и до конца 1990 г. В Сербии они состоялись в декабре, убедительную победу на них одержала Социалистическая партия, а ее лидер С. Милошевич был избран председателем Президиума Сербии.

Как и в других республиках, конкуренцию бывшим сербским коммунистам составили правые и националистические (или национально ориентированные) партии. В Сербии эту роль играло прежде всего Сербское движение обновления (СДО) во главе с В. Драшковичем. Но национальный козырь был уже в руках у С. Милошевича, контролировавшего к тому же средства массовой информации. Не добилась успеха на выборах и Демократическая партия во главе с Д. Мичуновичем (позже на посту главы партии его заменил З. Джинджич). Полностью проиграли выборы выступившие в коалиции две небольшие проюгославски ориентированные партии: Союз реформаторских сил (созданный премьером А. Марковичем) и Объединение за югославскую демократическую инициативу. Присутствие этих партий на выборах было заметно лишь в Белграде.

Необходимо отметить, что к первым многопартийным выборам Милошевич сумел хорошо подготовиться. В 1987–1989 гг. он смог консолидировать собственных сторонников, его представители занимали командные позиции в политике, экономике, средствах массовой информации. В июле 1990 г. Милошевич инициировал референдум, давший ему возможность еще до выборов утвердить в парламенте новую сербскую конституцию.

В то же время он фактически проигнорировал требование оппозиции провести переговоры между властью и оппозицией за круглым столом. Как отмечал один из лидеров Демократической партии В. Коштуница, власти превратили переговоры за круглым столом в разновидность пресс-конференций, где рапортовали о своих достижениях, и если «в большинстве восточноевропейских стран оппозиционные группы имели возможность влиять на способ организации выборов, то в Сербии речь скорее шла о некоторых уступках, чем о переговорах» [168] .

Впрочем, даже после выборов режим Милошевича не мог почивать на лаврах. Ему пришлось выдержать столкновение с оппозицией, выведшей народ на улицы Белграда в марте 1991 г. Власти прибегли к силе, послав в центр города танки, и восстановили контроль над ситуацией. Однако экономическое и внешнеполитическое положение страны настолько быстро ухудшалось, что в обозримой перспективе можно было ожидать повторения акций протеста еще большего масштаба и ожесточения.

Мартовские события 1991 г. имели еще одно важное последствие. По словам английского политолога Р. Томаса, если в 19871990 гг. стратегия Милошевича формировалась в рамках федеративной Югославии, то с этого времени он становится защитником и носителем идеи «Великой Сербии», идеи создания государства из тех частей Югославии, где проживали сербы. Не случайно уже 25 марта Милошевич провел тайные переговоры о разделе Боснии и Герцеговины с хорватским президентом Ф. Туджманом в Караджорджево [169] .

Курс Милошевича действительно поменялся, но прежде всего вследствие становившейся все более эфемерной задачи сохранения прежней Югославии. Вряд ли решающее влияние на этот поворот могла оказать оппозиция. Кроме того, безапелляционно называть его новую стратегию «великосербской» – значит повторять известный жупел времен еще австро-венгерской оккупации Боснии и Герцеговины [170] . Впрочем, тезис о «великосербской политике» стал в 90-е годы ХХ в. важнейшим постулатом антисербской пропаганды. Его автоматически, не особенно задумываясь, повторяли многие западные исследователи и журналисты.

Не оправдывая всех злодеяний, совершенных сербами (как и хорватами, боснийцами, албанцами, македонцами) в ходе межэтнических гражданских войн, заметим, что после начавшегося развала Югославии сербский народ имел право на самоопределение ничуть не меньше, чем любой другой народ федерации. В этом не было ничего «великосербского». Как, кстати, ничего «великохорватского» не было в претензиях Хорватии после распада Югославии на заселенную хорватами Западную Герцеговину. Значительно большую проблему создавало то, что в составе югославских республик были так называемые «нетитульные нации», которые в результате распада Югославии могли подвергнуться и уже подвергались дискриминации.

Но вначале, на фоне других, более грозных событий, «бархатные революции» в Югославии прошли почти незаметно в форме, как мы отметили, многопартийных выборов. За исключением Сербии и Черногории эти выборы во всех других республиках привели к власти оппозицию. В то же время революционные потрясения на этом отнюдь не заканчивались, а только начинались. Революции не долго оставались «бархатными», на смену им шла череда межэтнических гражданских войн, связанных с развалом многонационального государства.

С исторической точки зрения здесь не было ничего необычного, достаточно вспомнить почти бескровный захват власти большевиками в 1917 г. в России, который довольно быстро перерос в кровавую гражданскую войну на фоне распада единого государства. Вопрос о том, считать ли гражданскую войну частью революции, и в российском, и в югославском случае остается дискуссионным. Мы придерживаемся мнения, что в любом случае это был единый процесс, который мог принимать разные формы, но решал один и тот же главный вопрос – вопрос о власти.

Итак, в результате первых многопартийных выборов власть в Сербии сохранили бывшие коммунисты, ставшие социалистами. Антикоммунистической «бархатной революции» в этой республике не произошло. В то же время в условиях начавшихся преобразований в странах Восточной Европы сербские власти не могли ничего не менять. Процесс трансформации затронул и Сербию, однако в условиях сохранения старой властной номенклатуры шел здесь крайне медленно и непоследовательно. Но в отличие от прошлых лет в Сербии все-таки существовала, хотя и деформированная, многопартийная парламентская система, полусвободная пресса, оппозиция периодически могла проводить акции протеста, принимавшие иногда массовый характер. Однако власть и правящая партия полностью контролировали армию, полицию, в значительной степени экономику (прежде всего денежные потоки) и т. п.

На наш взгляд, в Сербии существовал режим личной власти с элементами парламентаризма. Впрочем, в историографии можно найти разные точки зрения. Говоря о природе милошевичевского режима, Д. Стоянчевич называет его «постмодерным тоталитаризмом», когда государство разрешает своим гражданам все, что не угрожает самой власти. Это, по ее словам, была «своего рода разновидность политического апартеида, когда две противостоявшие стороны, власть и ее противник, жили друг рядом с другом, но без взаимных коммуникаций и без возможности влияния друг на друга» [171] . Соглашаясь в целом с наблюдениями сербской исследовательницы, отметим, что режим Милошевича был все-таки авторитарным, но никак не тоталитарным (пусть даже с добавлением определения «постмодерный»). Он являлся даже менее авторитарным, чем «самоуправленческий» режим Тито, который также следует квалифицировать как авторитарный, но не тоталитарный.