Чтение онлайн

У меня внутри всё упало и покатилось.

— Чего?! — взвизгнула я, вскакивая. — Замуж?! За вас?! Да ни в жизнь! Вы… вы ж ледышка! Монстр! Убийца! Да я лучше за лешего пойду, он хоть теплый и шерстяной!

— Сядь! — гаркнул он и тут же скривился, за плечо схватившись. — Ох… Боги, какая ж ты громкая. Как иерихонская труба. Не делал я тебе предложения, глупая! Размечталась!

Я замерла. Рот открыла, закрыла.

— Что?

— Я сказал — традиция требует, — он усмехнулся криво. — Но я не традиционалист. И жена-человек мне нужна, как рыбе зонтик. Ты ж стареть начнешь быстрее, чем я моргну. Морщины, маразм, нытье… Нет уж, увольте.

Я медленно села обратно. Обидно даже стало. Я, может, и не красавица писаная, но и не страшилище!

— Тогда чего вам надобно, старче?

— Сделка, — он вперед подался. Лицо бледное, глаза горят. — Простая, честная, купеческая сделка. Без всяких «люблю-куплю».

— Какая такая сделка?

— Ты остаешься здесь. Работаешь в оранжерее. Задача простая — оживить Древо. Как — твои проблемы. Хоть пляши перед ним, хоть песни пой, хоть навозом обкладывай. Мне важен результат. Как только первый лист распустится… — он паузу сделал, в глаза мне глядя. — Я тебя отпущу.

Я моргнула.

— Отпустите? Домой? В Хоббитон? Вы сейчас не шутите, Ваше Ледянейшество?

— Домой, — кивнул он важно. — С золотом. Столько дам, что весь твой городишко купить сможешь вместе с мэром, ратушей и тем стражником-предателем. Охранную грамоту дам, с печатями, чтоб ни одна тварь из Сумеречного Леса к тебе на пушечный выстрел не подошла. Вернешься к своим банкам-склянкам, будешь жить припеваючи.

Звучало сладко. Слишком сладко. Как мед, в который мышьяка подмешали.

— А сроки? — прищурилась я. — Сколько возиться-то? Десять лет? Пятьдесят? Для вас это миг, а для меня — вся жизнь пройдет! Вернусь старухой, кому я там нужна буду с вашим золотом?

— Один год, — твердо сказал Валериус. — Ровно один цикл сезонов. Четыре времени года. Если за год не справишься… значит, Древо сдохло окончательно, и держать тебя тут смысла нет. Кормить только зря.

— И что тогда? Убьете меня? В расход пустите?

* * *

— Тогда тоже верну домой. Без золота, конечно, и без почестей, но живой. Я бесполезные инструменты не ломаю, я их выбрасываю.

Жестоко. Но честно. По-хозяйски.

Смотрю я на него. Ищу подвох.

— А чего это вы такой добрый? — спрашиваю подозрительно. — Могли бы цепями приковать. Заколдовать. В подвале запереть и заставить работать за миску похлебки.

Валериус встал. Качнуло его сильно, за спинку кресла ухватился, побелел. Постоял, отдышался. Подошел к окну, в метель смотрит.

— Магия Весны капризна, Элара. Насилием можно заставить канаву копать, а цветок распуститься — нет. Тебе захотеть надо. Полюбить это дело. Или хотя бы награду захотеть…

Валериус повернулся ко мне спиной. Рубашка на лопатках натянулась.

— К тому же, — добавил тише, — не хочу я брака. Ни с кем. Никогда. Это… личное. Аллергия у меня на семейную жизнь.

Между нами повисла тишина. Год. Один год в холодильнике, среди надменных эльфов, в обмен на свободу, богатство и безопасность.

Если откажусь — сидеть мне тут пленницей вечно. Если соглашусь — получу доступ к саду, к инструментам… изучу замок. Найду выходы. А там, глядишь, и раньше сбегу.

— А корень? — спросила я деловито. — Тот, что в сумке.

Валериус обернулся.

— «Лунная Скорбь»? Тут он бесполезен, как прошлогодний снег.

— Он мне ТАМ нужен! В Хоббитоне! Девочка умирает, Тилли! Я ж за ним шла, жизнью рисковала!

Валериус плечами пожал. Скривился от боли.

— Могу посыльного отправить. С корнем. Оставит на пороге у твоей пекарши. Мне не сложно, а тебе приятно.

Я аж вскочила. Подсвечник чуть не уронила.

— Вы сделаете это? Правда? Вот прям сейчас?

— Это будет аванс. Первый взнос по сделке. Знак, так сказать, доброй воли и моего королевского великодушия.

У меня дыхание перехватило. Он может спасти Тилли! Прямо сейчас!

— Я согласна! — вылетело у меня раньше, чем подумала. — По рукам!

Валериус посмотрел на меня внимательно, с прищуром.

— Хорошо. Но учти, Элара: сделка с Принцем — это тебе не репу на рынке покупать. Нарушишь слово — станешь моей рабыней до конца дней, будешь полы мыть языком. Попытаешься сбежать — найду и в башню запру, где окон нет, одни мыши.

— Поняла я, не глухая, — я к нему подошла. Теперь, когда он не на троне сидел, а стоял сгорбившись, бледный от боли, он казался… ну, почти человеком. Жалко его даже стало, дурня. — Я работаю на вас год. Оживляю ваше полено сушеное. Вы лекарство ребенку — сейчас же, а меня через год домой. С деньгами и бумагой охранной.

— И никаких попыток убийства меня или моих подданных, — добавил он с усмешкой. — И солью не кидаться.

* * *

— Если они меня убить не будут пытаться, — парировала я. — И еду нормальную дадут. И одежду теплую!

— Справедливо. Договорились.

Протянул он мне руку здоровую. Левую.

— Скрепим?

Смотрю я на его ладонь. Узкая, изящная, кожа белая. Если коснусь — всё, назад дороги нет. Магия запечатает, как сургуч.

Вспомнила я лицо Бэт заплаканное. Вспомнила Каэла, как он в меня целился, ирод. И лавку свою пустую. Терять-то мне, по сути, нечего. Кроме своих цепей, как говорится.

Вложила я свою ладонь в его.

Ох и холодная! Как ледышку в руку взяла. А моя — горячая, печная.

Когда пальцы сплелись, воздух между нами вспыхнул. Я аж зажмурилась! Тонкая золотая нить, как струна, обвила наши запястья, запульсировала светом, затянула узел — и впиталась в кожу. Жжение легкое, как от крапивы.

— Сделка заключена, — прошептал Валериус.

И руку не отпускает. Смотрит на наши ладони соединенные с каким-то странным выражением. Будто чудо увидел.

— Ваша рука… — начала я, пытаясь вырваться.

— Твоя теплая, — закончил он, и голос у него дрогнул. — Слишком теплая. Горячая.

Резко разорвал контакт, отступил на шаг. Маску свою чопорную нацепил, но вижу — смутился, чертяка.

— Завтра на рассвете за тобой придет Пип. Покажет оранжерею. Одежду подберут… более подходящую для копания в грязи. Роба там, фартук.

— А лекарство? — напомнила я строго. — Уговор дороже денег!

— Давай сюда свой корень.

Я к кровати метнулась, из-под подушки мешочек достала. Корень там — грязный, в земле, страшненький. Валериус его двумя пальцами брезгливо взял, как дохлую мышь.