Чтение онлайн

— Это больше для твоей пользы, чем для моей, — говорит он. — Самовыражение — это жизнь; подавление — это самоубийство. Если ты позволишь словам вырваться наружу, они не будут иметь над тобой власти. Ну же, скажи мне, что у тебя на уме. Было ли это что–то постыдное? Или твои голосовые связки онемели от страха?

Я не осознавала, что мои губы были плотно сжаты, а зубы стиснуты, пока Авиэль не упомянул об этом.

Я отвожу глаза и тихо отвечаю, надеясь, что, озвучив свои опасения, я смогу хотя бы на несколько мгновений почувствовать облегчение:

— Я боюсь, что операция или восстановление не увенчается успехом, — сообщаю я доверчиво, мой голос звучит едва громче шепота, — Что ее тело не примет новое сердце, и я буду ответственна за ее смерть.

— А что насчет тебя самой? – Авиэль продолжает настаивать. — Чего ты больше всего боишься их всего этого?

— Что я никогда не смогу простить себя, если что–то пойдет не так, — у меня перехватывает дыхание, сердце колотится быстрее, чем приборы у кровати? — Чувство вины будет съедать меня заживо, и я никогда не смогу жить дальше.

Авиэль кивает, его пристальный взгляд задерживается на мне на мгновение дольше, чем это необходимо.

— И все же, ты все равно приняла решение провести эту операцию. Это требует определенного уровня мужества и убежденности, которые я нахожу... восхитительными.

Я вздрагиваю от того, как он произнес "восхитительными", как будто я какой–то лабораторный подопытный. Но это было правдой: я пошла на риск потерять Алесию навсегда — из–за любви, как я говорила раньше, но это было легче сказать, когда передо мной не лежала моя сестра в таком состоянии.

— Теперь, когда ты стоишь здесь и смотришь на последствия, ты бы сделала все это снова? — спрашивает он, и его голос звучит навязчивой мелодией на фоне мигания мониторов и звуковых сигналов в такт слабому пульсу Алесии. Я чувствую, как у меня в животе скручивается холодный комок, и Авиэль уходит, не сказав больше ни слова, оставляя меня наедине с его вопросом, который не дает мне покоя.

Алисия оставалась в коме, подключенная к множеству аппаратов, которые поддерживали в ней жизнь. Медсестры приходили и уходили, вводя лекарства и проверяя ее жизненные показатели, но не было никаких признаков улучшения, и я могла поклясться, что ей становилось хуже. Медсестры ответили мне тем же; они делали все, что могли, и от меня требовалось терпение. Итак, я сидела рядом с ней, наблюдая за ней, и мои мысли были в смятении.

Удивительно, но Авиэль продолжал оставаться рядом со мной во время моих ночных визитов. Мы сидели на двух стульях у ее кровати; он не сказал ни слова поддержки, ни доброго слова — и все же его присутствие стало тем, чего я жаждала. Он молча составлял мне компанию долгими часами, просто ожидая, или же вовлекал меня в разговоры, которые заставляли меня анализировать свои мысли и чувства таким образом, что заставляли меня сомневаться в собственных убеждениях, пока мне не оставалось ничего, кроме странного влечения к нему.

Я обнаружила, что становлюсь все более зависимой от его присутствия, которое одновременно и тревожит, и по–своему успокаивает, но, прежде всего, является чем–то устойчивым и постоянным. Он, казалось, понимал мои страхи и сомнения так, как никто другой, как он, казалось, без осуждения вдыхал мои тревоги и волнения, оставляя только пустоту спокойствия, во время которой я могла успокоить свой разум и бешено колотящееся сердце.

— Каковы твои убеждения, Адора? — спросил он меня однажды вечером, когда мы сидели в больничной палате, спустя несколько часов после того, как солнце скрылось за горизонтом.

—О чем ты? — спрашиваю я, но он не поворачивается, чтобы взглянуть на меня.

— Как ты объясняешь себе тот факт, что кто—то умер, чтобы твоя сестра жила?

Я смотрю на Алесию, ее грудь поднимается и опускается под тонким одеялом.

— Я не могу ответить на этот вопрос, — отвечаю я, не отрывая от нее взгляда. — У меня нет времени размышлять о том, что могло произойти, я хочу только использовать то, что у меня есть. Прямо сейчас, все, что у меня есть, — это Алесия.

Между нами повисает тишина, прежде чем он, наконец, заговаривает снова.

— Значит, ты жертвуешь чувствами других, чтобы защитить свои? — размышляет он.

— Это не так. — Я чувствую, как у меня перехватывает горло. — Я бы сделал все, чтобы спасти ее.

Он ненадолго задумывается над моими словами, прежде чем продолжить:

— Ты бы умерла за нее?

— Конечно, — шепчу я без колебаний.

— Что ты будешь делать, если она никогда не проснется? — он тихо спрашивает.

Его вопрос пугает меня и заставляет мое сердце камнем упасть в грудь. Мысль о том, что Алесия больше никогда не проснется, слишком мучительна, чтобы ее вынести.

— Я не знаю, — тихо выдавливаю я, чувствуя, как тяжесть неуверенности и печали давит мне на грудь.

— Что ты будешь делать, если операция унесет ее жизнь? — он продолжает допытываться, его глаза цвета ночи сверлят мои.

В голове проносится мысль о том, что я потеряю своего единственного члена семьи. Как бы я жила дальше, если бы потеряла ее? Я с трудом сглатываю, пытаясь прогнать ужасающий ответ, который всплывает в моей голове.

Я бы последовал за ней.

В этот момент мне хочется исчезнуть; его вопрос слишком откровенный, слишком грубый. Все, что я могу выдавить из себя, — это слабый и неопределенный ответ.

— Я все равно буду любить ее, даже когда она умрет.

Авиэль кивает, но я знаю, что он видит мою заурядность насквозь.

— Возможно, твои представления о любви и верности сильнее, чем у кого—либо, кого можно себе представить. И все же, — говорит он бесстрастно, — правильный ответ — скорбеть и принимать тот выбор, который ты сделала ради нее.

В этот момент у меня щемит сердце, и мне отчаянно нужно отвлечься.

— Итак, чего бы ты хотел в качестве выигрыша в нашей партии в шахматах? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь увести наш разговор в сторону от сестры, надеясь, что он не будет углубляться в эту тему дальше, чем это необходимо.

Его обольстительная улыбка — это уловка, когда он произносит.

— Будет правильным — не поднимать эту тему.

— Мне интересно.

— Я интересен для тебя?

Я киваю.

— Думаю, я имею ввиду то, что мог бы хотеть такой мужчина, как ты, — говорю я, заинтригованная тем, что в его глазах, кажется, таится какая—то тайна.

— Ты имеешь в виду, что я бы хотел... .— он шепчет, — раньше я хотел бы видеть надежду, которая угасала бы сама по себе. А теперь... — на этом ответ Авиэля заканчивается, и он просто пожимает плечами. Он восторгает мен, но в то же время настораживает своими неизвестными намерениями.