Чтение онлайн

— Домой вы не торопились, а я глянул адрес в вашей анкете. И вы сильно преувеличили, когда сказали, что живете недалеко, — ядовитым тоном он выделил последнее слово.

Оставаясь безмолвной и неподвижной, я выразительно глядела ему в лицо: не нуждаюсь в подобном проявлении внимания от него, считаю его ошибочным, отчасти даже вторжением.

В живых проницательных глазах Вадима, решительно смотрящих в мои, не мелькнуло ни намека на отступление. Черты его лица будто окаменели — непреклонен.

— Пожалуйста, — из его голоса ушло раздражение и язвительность, в нем дрогнула просьба, блеснувшая и во взгляде.

…Просовывая руки в любезно подставленные рукава пальто, я подумала, что сейчас поступаю так, как поступать ни в коем случае не стоило. Но было бы верхом бесстактности и грубости вступать в перепалку или же какое-то обсуждение.

***

На парковке у здания осталась стоять лишь одна машина, темная иномарка, в гладкой поверхности дверей под режуще-белым светом фонаря зеркальной картинкой отражался взрыхленный ногами прохожих снежный покров.

Методом исключения — это его машина. Набрав полную грудь морозного воздуха, спрессованного городским смогом, я стремительно зашагала к ней, не дожидаясь владельца, замешкавшегося на выходе. Впрочем, он быстро нагнал меня.

Под ногами похрустывал снег, из которого высекал искры жесткий уличный свет, сужающий огромное внешнее пространство до минимального, практически комнатного: крышей служило низкое небо, покрытое молочно-серой пеной облачности, а стенами — черная тьма и окрестные здания.

Никто из нас не проронил ни слова — привычное молчание, только накал его еще более сильный. Старалась не думать, не дать выскользнуть из плотно свернутого, сжатого кулька сознания ни единой эмоции или мысли.

Он подвезет. Около тридцати минут нахождения вместе с ним в одной машине, на расстоянии полуметра друг от друга — и я дома. И никаких воспоминаний, параллелей, неудовольствия и тревоги. Это будет обычный эпизод из жизни человека, проработавшего сверхурочно.

Разблокировав машину, Савельев как громом поразил меня фразой:

— Садитесь, — кивнул, открыв для меня переднюю пассажирскую дверь.

Едва ли возможно нам сидеть вот так… Он не понимает этого?

— Мне удобней на заднем сидении, — бесстрастным тоном возразила я.

Он не двинулся, я тоже. Стояли, глядели друг на друга. Мороз студил нос и щеки, пощипывал колени и бедра, забираясь под полы одежды.

Интересно, холодно ли ему? Не потрудился надеть шапку, застегнуть пальто. Шарф так и остался болтаться на шее…

— Я прошу, садитесь вперед, — в конце концов сказал он со сглаживающей нажим крошечной улыбкой.

Я уступила. Снова. Некорректно вступать в дискуссию, тем более пустую. Он этим вовсю и пользуется. Зачем так давить? Поступать так, не считаясь с чужими желаниями, игнорируя очевидно выставляемые границы. Да, это тривиальное желание все контролировать, подчинять себе… Чтобы весь мир крутился вокруг него одного.

В машине было немногим теплее, чем на улице, но Вадим включил обогреватель. Вскоре нагретый суховатый воздух окружил меня. Я вновь ощутила наваливающуюся усталость и слабость.

Домой. Наконец-то. Лишь вытерпеть дамоклов меч этих тридцати минут…

Он вел неторопливо. Лицо отрешенное, очень серьезное. Следует ли побеседовать, придать хотя бы видимость непосредственности между нами? Создать декорацию, скрывающую это колоссальное напряжение…

А он его чувствует?

В голову не приходила ни одна тема, подходящая для обсуждения. Вновь и вновь я вспоминала, каким суровым было выражение его глаз, когда он держал наготове мое пальто. И эту флешку на своем столе…

Поблагодарить его за нее. Причем с искренностью и теплотой, которые, несомненно, испытываю, но которые всякий раз натыкаются на недоумение. Почему? Почему нельзя было отдать ее лично мне в руки, глядя мне в глаза? Зачем было проделывать это за моей спиной, облекая в нелепые покровы тайны? К чему проявлять ребячество мужчине, владельцу агентства, позиционирующему себя как ответственного, талантливого руководителя и бизнесмена?

Я не просто должна, я желаю поблагодарить его, проявить признательность, но бьюсь лбом о стену отторжения, выстроенную мною же самой.

Мимо мчались завитки вывесок, хаотичные точки неоновых огней, праздничные брызги разукрашенных елей, прочерки фар встречных автомобилей — я невольно зажмуривалась.

Оцепенение от усталости, от того, что сидела не двигаясь, будто скованная… Тяжелая голова — пора бы ей соприкоснуться с подушкой.

— Согрелись? — обернулся ко мне. Полумрак скрадывал черты его лица, яркость глаз.

— Да. Все хорошо, — попыталась убрать сухость и холод из голоса.

Видимо, плохо получилось, Вадим на секунду твердо сжал рот, отворачиваясь от меня.

Тоже отвернулась от него. Молчание вновь туго натянуло свои струны.

Мне не по душе его желание позаботиться обо мне, довезя до дома. Как не по душе способ, которым он осуществил эту заботу: заглянул в мое личное дело, настаивал, не принимая отказа… Как он полагает, что я должна думать о нем?

Теперь стало даже жарко. Подрагивающими руками я неловко сняла берет, расстегнула первых две пуговицы пальто. И будто дала ему отмашку.

— Вы не ответили на мой вопрос в тренинг-зале. Вы очень самокритичны?

— О себе всегда трудно судить объективно, — плоским тоном ответила я, не взглянув на него и обеспокоенно зашевелившись на месте: попыталась сориентироваться, сколько же еще нам ехать..

Да, любая беседа расколола бы льды этой атмосферы, оглушающей, давящей со всех сторон, царапающей принужденностью, отвлекла бы меня от моей нервозности, но я ее не хотела. Лучше молчание. Пусть и такое — поистине кричащее и далекое от каких-либо норм этикета.

— То есть я могу судить о вас?

Мы остановились на красный сигнал светофора, поэтому он повернулся ко мне. Легкая улыбка, притаившаяся в уголках губ, но смертельно серьезные глаза, поглощающие мое лицо.