Чтение онлайн

— Сто?! — Бабакул обезумел от такого дара. — Я до конца своих дней не забуду вашей доброты, благодетель мой! — Он подполз к ногам Максума, поцеловал полу его халата, вытер им глаза. — Вам, почтеннейший, я готов жизнь отдать…

— Молодец, именно это я и ожидал услышать от тебя, — сказал Максум.

Бабакул принес в черном кумгане кипяток и насыпал туда щепотку чаю из пачки, привезенной Максумом. Налив чай в единственную глиняную пиалу, Бабакул протянул ее дорогому гостю.

Он сидел перед Максумом на коленях, для приличия опустив голову. Только его колени были на паласе, а ступни ног на земле. Весь его вид как будто говорил: «Моя жизнь в ваших руках». Все это с одного взгляда почувствовал Максум. И тихим голосом начал:

— Если нас благословит Гаиб-ата и все будет так, как мы хотим, я женю тебя.

Сердце Бабакула дрогнуло. Сон это или наяву? Это сказал Максум, тот самый Максум, что сидит перед ним, или... У Бабакула не хватило духу поднять голову и посмотреть на Максума.

— Спасибо, почтенный... — смущенно сказал он,

Максум, посмотрев на него, слегка улыбнулся, достал из часового кармана зубочистку и спросил, ковыряя в зубах:

— Сколько тебе лет-то?

— Мать говорила, что я родился в то утро, когда карнай и сурнай [18] созывали всех на ваш суннат той [19] , — с улыбкой сказал Бабакул, протягивая Максуму чай.

— Мушк... бакар... асп... — посчитал про себя Максум по старому летосчислению. — Сейчас тебе сорок один. Говоришь, в день торжества? У тебя счастливое будущее. Ведь целую неделю тогда кормили всех пловом. Что там говорить! Здесь смех, там борьба, в степи конные состязания, певцы, музыканты из Самарканда, Бухары и Ташкента. День и ночь гремели карнай и сурнай. Были эти дни и прошли. И не вернутся больше, Бабакул! Ведь безбожники топчут шариат, смешали святое с грязью. Исчезло все святое! Большевики уничтожают религию. От них мусульманам нет жизни. Если хочешь спастись от грехов и не хочешь гореть в аду из-за этих безбожников, бежать надо, бежать, Бабакул!

Как заблудившийся в пустыне странник, Бабакул с надеждой обратился к Максуму:

— Укажите путь темному человеку, почтенный...

— Пойдем в чужие страны, Бабакул. Там еще есть мусульманство. Там празднуют, пируют. Что хочешь — купи, что хочешь — продай. Там свободная жизнь! В лавках мешками зерно, мука, разноцветные ткани, горы кишмиша, орехов, различных сладостей...

— Вах! Как в раю, да, почтенный?

— Да, как в раю. Если захочешь — увидишь своими глазами.

— О аллах, помоги увидеть это...

— Как только доберемся до тех мест, сделаю тебя семьянином.

— Да приумножатся ваши богатства, почтенный...

— Это мой долг. Мы устроим такую свадьбу!

— Я готов служить вам всю жизнь, благодетель...

Собирая скатерть, Бабакул раздумывал об отъезде: ведь правительство забрало у Максума и лошадей, и телегу, и верблюдов, а вещей у него немало. Да и на чем поедет госпожа с детьми? Но когда он спросил об этом Максума, тот ответил:

— Потом... Потом приедем и заберем.

Когда Бабакул пошел отвязывать лошадь, Максум подумал: «Ну и простак же он...» Если бы была возможность свободно уехать, стал бы он приезжать в горы и уговаривать какого-то пастуха! Закрыв ноги тулупом, Максум прилег на подушку. Оттого ли, что он остался один, на сердце у него стало темнее темной ночи. Кто знает, может, дома уже ищут в его сундуках, шкафах, на скотном дворе, угрожая жене. А что с Фазлиддином? Он представляет себе, как ночью приходит Умат и, схватив за плечо, уводит Фазлиддина. Пусть каждый волосок на твоем теле превратится в змею, проклятый Умат! Подожди, найдется и на тебя управа! Максум сжал кулаки в досаде на свое бессилие. Ведь он уговаривал брата бежать, но тому жаль стало бросать жену и детей. Еще хорошо, что они успели пустить слух о том, что Разык-курбаши жив. И когда исчез Кучкар, он, Максум, сказал начальнику конвоя: «Убийца Кучкара может быть Разык-курбаши, кто знает?» Только после этого его отпустили домой, а то разве оставили бы они его в покое!

На всякий случай Максум вынес хурджин из шалаша и положил под голову. Укрывшись тулупом, он закрыл глаза и задремал. Его разбудил печальный крик какой-то ночной птицы. Он схватил обеими руками свой хурджин и поднял голову. Почему же не возвращается Бабакул? Наконец в темноте он различил силуэт Бабакула, поднимавшегося от речки.

— Бабакул! — сказал он. — Готовься в дорогу! Утром уйдем.

Сердце Бабакула затосковало. Ему показалось, что Лысая гора, оберегающая ночной покой, смотрит на него с укором. Он сел у порога шалаша и, прислонившись к своей палке, тяжело вздохнул. Внизу шумел Куксай, будто прощаясь с ним, а самые близкие друзья — звезды, которые не давали быть одиноким на пастбище, с жалостью смотрели на него.

Недалеко от стойбища печально поющий родник огибает рощу. В середине рощи растет такая громадная чинара, что ее нельзя обхватить руками. Рощу так и называют: «Кладбище с чинарой». Там похоронены отец и мать Бабакула. Их могилы он обложил камнями. Иногда приходил сюда и ставил свечи. Он радовал дух отца и матери, читая молитву, услышанную от Максума. Если он уйдет отсюда, кто будет посещать их?

Бабакул не знает, сколько времени он сидел в раздумье. Сильный храп Максума привел его в себя. Как он спокойно спит, может быть, уже раздумал ехать? Бабакул приготовился в дорогу, потом постелил старое ватное одеяло рядом с Максумом, лег и, укрывшись тулупом, положил руки под голову. Постепенно рассеялась грусть разлуки, и он уснул с мыслями о прекрасной мусульманской стране. Во сне он увидел эту страну такой, как рассказывал Максум. Лавки на рынке полны ореха, кишмиша и урюка. В огромных котлах готовят плов. На площади Туламат борется с медведем. «Странно, ведь Туламат боролся с цыганским медведем в Аксае?» — удивился Бабакул. В это время появился Кучкар. Он был одет в свою армейскую одежду и в руках держал тетрадь и карандаш. «Земля и вода только тем, кто работает!» — сказал он. И опять Бабакул удивился и обрадовался: «Ведь говорили, что Кучкар уехал в районный центр и пропал без вести? Оказывается, и он тут!»

Потом Бабакул встретил парикмахера, который работал рядом с чайханщиком. «Дай-ка постригусь, оброс в горах», — едва подумал Бабакул, как появился Умат-палван. Поставив ногу на пень, он взял в руки топор и лукаво предложил: «Давайте посмотрим силу жениха, достоин ли он нашей девушки». Мимо людей важно прошел Максум. Он был одет в парчовый халат, на голове чалма из белого шелка. Он тоже сказал Бабакулу: «Теперь твоя очередь, жених». Бабакул удивился: «Оказывается, это моя свадьба?» Не успел он опомниться, как одежда его переменилась: полосатый ферганский халат, на поясе шелковый платок, на голове новая чустская тюбетейка, обмотанная чалмой из голубого шелка, лаковые сапоги на каблуках. От радости Бабакул заплакал. Все это сделал Максум! Он хотел сказать: «До конца дней своих не забуду вашей доброты», но подумал, что Кучкар и Умат-палван, смеясь, скажут: «Оближи ноги своего хозяина», и промолчал. Кроме того, все смотрели на него. На крышах было много женщин и девушек. Прикрываясь платками, все они показывали в его сторону: «Вот тот жених». Его забрасывали цветами и сладостями.

В этот момент Бабакула разбудил Максум.

— Человек и во сне должен быть бдительным. Поторапливайся, уже пора идти.

Бабакул, завороженный сном, нехотя поднялся с места. Вокруг было темно, и только на востоке слегка посветлело. «Почему он спешит? Враг за нами гонится, что ли?» — подумал Бабакул.

Максум все торопил пастуха. Он ехал впереди отары на лошади, сзади шел Бабакул, подгоняя овец. Так двигались они, обходя кишлаки, прячась от людей. Только ночами останавливались на отдых. Да и то, какой там отдых! Ночами Бабакул пас овец, измученных от жары и быстрой ходьбы.

Глаза его не знали сна, не считая тех минут, когда он дремал сидя, прислонившись к палке. С рассветом начиналось то, что было вчера: впереди Максум на коне, за ним козел, за козлом двухтысячное стадо овец, самым последним, прикрытый облаком пыли, шагал Бабакул.

— Бабакул! Гони быстрее! — подгонял время от времени Максум.

Бабакул с трудом поднимал красные от пыли и бессонницы глаза.

— Сидя на лошади легко говорить — быстрее. Сам попробовал бы подгонять, тогда узнал бы, — шептал он.