Чтение онлайн

Солнце в зените. Оно так печет, будто хочет переварить мозг. Пот льет по лицу, оставляя грязные потеки. Вдыхая пыль, Бабакул сплевывает почти глину. Силы его истощались. Ему уже не жаль израненных овец, которых бросили в пути. Будто вся доброта, наполнявшая его сердце, по капле иссякла в пути. Кого жалеть: себя или баранов? Иссохшие сапоги сдавливали ноги. С каждым шагом Бабакул испытывал такие муки, что искры сыпались из глаз. Вдобавок к этому Максум подгонял его окриком:

— Гони быстрее!

Бабакул был готов даже вернуть подаренные ему сто баранов.

— Откуда знать здоровому состояние больного,— ворчал он.

Когда они добрались до высокой травы, Максум, пожалев своих овец, приказал остановиться.

— И самим надо поесть, — сказал он, готовясь к дневной молитве.

Вчера Бабакул зарезал одного барана, который не мог идти и, положив в мешок, взвалил на ишака. Теперь, отрезав кусок мяса от этого барана, он начал готовить обед, несмотря на усталость. Не прошло и часа, как обед был готов. Бабакул накрошил в суп сухой хлеб и только хотел начать есть, как вдруг взгляд его упал на нож в руках Максума. Рукоятка ножа была сделана из рога. Где он видел этот нож? Сердце вздрогнуло, почуяв недоброе. А Максум, ничего не подозревая, спокойно резал мясо.

После обеда Бабакул, прихрамывая, собирал овец, которые разбрелись по окрестностям. Увиденный в руках Максума нож стоял у него перед глазами. Он не мог ошибиться — это нож Кучкара. Четыре года назад он сам дал эти рога Кучкару, подковавшему его ишака. И он прекрасно знает, что Кучкар сделал из них рукоятку для своего ножа. Многим джигитам и самому Бабакулу нравился этот нож, и они просили отдать его за барана. Кучкар не соглашался.

Бабакул вспомнил собрание, которое проходило в эту зиму в бывшей мечети. Выйдя на трибуну, Кучкар сказал тогда: «Эй, бедняки, не имевшие никогда ни одежды, ни сапог, раскройте глаза! Отличите друзей от врагов». Тогда эти слова, влетев в одно ухо Бабакула, тут же вылетели через другое. И все потому, что у него была одежда, хоть и старая, была и пища. К тому же ему не нравилось, как Кучкар обращается с почтеннейшими людьми кишлака. Но теперь он подумал: «Может быть, он и безбожник, как называет его Максум, но защитник бедняков и сирот. Главное, тяжело теперь придется его семье. Ведь если бы Кучкар был жив, он дал бы о себе знать. Но почему же нож, его нож из черной стали с рукояткой из рога находится сейчас у человека, которого он ненавидел больше всего на свете? Ведь Кучкар никому не доверял этого ножа, как же он попал в руки Максума?!»

«Не может быть! — тряхнул головой Бабакул, отгоняя от себя страшные мысли. — Не увидав глазами, не поймав руками, так думать? Это грех!»

Так говорил ему отец. При воспоминании об отце Бабакулу стало еще тоскливее. Далеко позади осталось кладбище с чинарой и Аксай, где родился и рос он, и сочные пастбища около Лысой горы, и река, по берегам которой росли густые деревья, и шалаш, и родник. Странный был этот родник: когда Бабакул подходил к нему в хорошем настроении, он смеялся, как жизнерадостный ребенок, а когда он был чем-то огорчен, родник скорбно журчал. Родник слез был другом Бабакула. Когда умер отец и он остался сиротой, родник оплакивал вместе с ним его горе.

Были бы у него крылья, полетел бы он сейчас к Лысой горе. Поцеловал бы землю на могиле отца и матери и выпил бы воды из Родника слез. Не зря говорят, чем царствовать в чужой стране, лучше нищенствовать в своей. Зачем ему понадобилось хождение по мукам? Не видать конца-края этому тяжкому пути! «О аллах! Стоило Максуму сказать «пойдем», и я побрел, как баран, погоняя его стадо».

Бабакул вернулся на место ночлега, когда уже стемнело. Максум пытался разжечь огонь, чтобы вскипятить чай. Увидев Бабакула, он закричал:

— Где ты пропадал?

Бабакул ничего не ответил и, собрав хворост, разжег огонь.

Когда они пили чай, Максум тем же ножом резал оставшееся от обеда мясо.

— Почтенный, этот нож не Кучкара? — неожиданно для себя спросил Бабакул.

Максум, растерявшись, порезал ножом палец на левой руке.

— А-а? — Он запнулся. — Да... нет, нет! — Выпучив глаза, он посмотрел на рану, потом на Бабакула и закричал: — Не можешь не помешать, поганый?!

Бабакул оторвал кусок от своего платка и склонился над пальцем Максума.

— Пусть будет место Кучкара в раю... Но жене тяжело без него...

Максум, протянувший палец Бабакулу, отпрянул.

— Какая низость! Недаром говорят: вырастишь ягненка — получишь сало, вырастишь сироту — получишь кулак. Вы все: ты, твой отец и дед ели наш хлеб...

— Почтеннейший, если мы ели ваш хлеб, то не зря, наверное? Мы работали на вас, вылезая из кожи... Жалко человека...

— Ты печалишься об этом безбожнике, да? Сколько моих земель, сколько райских садов, сколько богатства он отнял у меня, даже спрятанное зерно откопал! Все сделал этот сын кузнеца! Будь он проклят! Сколько я сделал тебе добра, а ты горюешь не обо мне, а о нем? Ты жалеешь такого человека, место которого в аду!..

— Почтенный, возьмите обратно свои слова, ведь и Кучкар сын мусульманина.

— Нет! Нет! Он безбожник!!! Он оскорбил дух Гаиб-ата! Он испачкал мечеть — собрал туда таких же безбожников, как сам!.. — Максум гневно вскочил с места и кричал, размахивая кнутом, неизвестно как попавшим в его руки: — Что посеешь, то и пожнешь! Это возмездие за его грехи! Одним нищим стало меньше на свете! Об этом ты горюешь, поганый?!

Напуганный состоянием Максума, Бабакул попятился.

— Побойтесь аллаха, почтенный! Нищий тоже человек. Или в шариате написано, что убить нищего не грех?

— Да! Написано: убить и растерзать их! Да, написано: вырезать язык болтунам и залить рот свинцом!

— О аллах, это не человек, а дьявол. Настоящий палач, — прошептал Бабакул.

— Что ты сказал? Будь ты проклят! Я для этого кормил и поил тебя, неблагодарный?

Кнут Максума заходил по спине, плечам, лицу Бабакула. Через минуту он был весь в крови. Защищаясь рукой, он пятился назад, пока не наткнулся на винтовку.

— Эти глаза поздно открылись! — закричал Бабакул, схватив винтовку.

Максум оцепенел.

— Ты что, с ума сошел, сын поганого?! Поставь на место! Не смей стрелять! — испуганно кричал он, не сводя глаз с дула винтовки.

Бросив кнут, Максум схватился за нож, но в это время раздался выстрел. Бабакул сам не понял, что произошло. В нескольких шагах от него лежало грузное тело Максума. Бабакул закачался. В ушах его гудело. Земля и небо закружились перед глазами. Все было в крови. И он, пошатнувшись, упал...

В эту минуту на берегу мутного, неспокойного Аксая, в низком, бедном доме появился на свет новый человек. Бабка-повитуха, купая ребенка в соленой воде, говорила:

— Вот так кричит! Сразу видно, что он сын знающего свои права.

Хури, лежавшая в постели, улыбнулась и подумала, что назовет сына Шербек. Отец хотел его так назвать. Слова бабки и плач ребенка напомнили ей о Кучкаре. На подушку скатились две крупные слезы. Ей показалось, будто сын спрашивает: «Где мой отец? Найди его!»

Заглушая шум Аксая и щебетание птиц, ребенок плакал, извещая соседей о своем появлении на свет.