Чтение онлайн

Хоровод мыслей Власа метался от раскаленной печи к ледяной проруби. Бедовый не мог поверить в тесную связь Петруши с бандитами. Если он действительно наводчик, то какой тяжелый крест грешника висит на его шее под видом представителя Всевышнего? Это было невозможно представить. Но если допустить мысль, что кто-то украл у него перстень, следствие опять упирается в тупик: кто это мог быть?

Узкая дорога вьется по займищу таежной реки. Скалистые прижимы с правой стороны, беспокойный Кизир с левого бока образуют многочисленные препятствия для передвижения. Избитый сотнями тысяч лошадиных ног путь мечется по прибрежному займищу загнанным зайцем, взбирается на крутые перевалы, падает с крутого склона пикирующим ястребом, скользит змеей у самой воды под вертикальными скалами и вновь углубляется в густой, высокоствольный лес. Вытягивая на пригорок груженые телеги, утопая в грязи, лошади храпят от натуги, хрустят на зубах удилами, тяжело дышат взмыленными боками. Возчики понукают бедных животных, бьют хлыстами, ругают проклятую дорогу. Оглобли трещат под напором напряжения. Колеса стонут под давлением. Грязь чавкает под ногами копыт. Давая коню короткий отдых, кто-то разводит костер. Другой хозяин с гонором кричит на горячего мерина, не давая ему пить. Одни везут продукты на золотые прииски. Другие, им навстречу, торопятся в город на рынок.

Дорога жизни. Золотой путь, соединяющий глухие, таежные прииски и уездную губернию. Когда впервые здесь ступила нога человека, неизвестно. Сколько лет по взбитой грязью трассе передвигаются продуктовые караваны, не знает никто. Как много было вывезено из тайги золота, невозможно представить. Сколько людских душ принял в себя Батюшка Кизир, ведают его холодные воды. В определениях топонимических терминов с тюркского языка Кизир переводится как Режущий. Стремительная, холодная вода на всем своем протяжении режет многочисленные каменные преграды, раздвигает горы, точит камни, срывает с берегов своих могучие кедры, дробит в щепу зажатых скалистыми тисками порогах отжившие деревья. Буйный, неукротимый нрав Кизира невозможно понять. За один час от дождя и подтаявшего снега река может поднять уровень воды на полтора метра. И тут же укротить свой пыл под ласковыми лучами солнца до спокойного состояния. Коварные, непроходимые пороги ежегодно забирают положенную дань жертвоприношения человеческими душами. Но в опытных, лоцманских ладонях Кизир — верный друг и помощник человеку. Многие охотники, рыбаки, перевозчики всевозможного груза поднимают вверх по реке на шестах утлые долбленки. Умело используя прибрежные струи и прибой, матерые сплавщики уверенно ведут свои проверенные на прочность временем лодки. Вверх по реке — на шестах. Вниз по течению — на лопашне (лопатке). Перевозить груз на семиметровой лодке-долбленке легче, быстрее, проще, чем на лошади. Многие артельщики пользуются этими условиями, имеют договор с местными лоцманами, которые за определенную плату доставляют продукты и товар до конечного пункта назначения — таежного поселка Зимовье. Там конная тропа прощается с Кизиром, уходит тайгой в сторону от реки, на многочисленные прииски Серебряного пояса и поймы реки Чибижек. Однако значительная часть старателей раз в году на лошадях — верхом и на телегах — самостоятельно посещают центр цивилизации, городские рынки уездного города. Поэтому два сопредельных пути, водный, по Кизиру, и берегом реки на конях, продолжают оживленную транспортную систему сообщения в благоприятное, бесснежное время года.

На всем протяжении пути сообщения от Зимовья до поселка Курагино — около шестидесяти верст — река и конная тропа неразлучны друг с другом, как ветер и горы. Выбирая проверенное временем и условиями направление, дорога идет по прибрежной кромке речного прибоя, редко, ненадолго углубляясь в займище и на поворотах в густой, пойменный лес. Много раз тропа теснится между скалами и водой. Таким образом, путник на берегу с тропы почти всегда хорошо видит реку и что на ней происходит. В свою очередь с лодки лоцман прекрасно наблюдает проезжающих по конной тропе людей.

В светлое время суток на реке и берегу многолюдно. Одна за другой, с небольшим промежутком, плывут вверх и вниз лодки. То там, то здесь слышны настойчивые окрики погонщиков лошадей. К вечеру оживление прекращается. Редкий запоздалый коногон торопит свою уставшую кобылу до ближайшей деревни. Да припозднившийся лоцман торопит лопашней юркую посудину по хмельным перекатам. Темное время суток — смутная пора. Мало кто из рыбаков под звездным небом кидает на плесе свою рыболовную сеть — режевку в поисках достойного улова хариуса. Редко кто из путников направляет по тропе в ночь измученного коня. Не потому, что кто-то боится зверя лютого, а оттого, что на тропе иногда шалят залетные шаромыги.

Теплый, июньский день клонится к закату. Уставшее за день солнышко завалилось за ребристый перевал. Длинные тени гор вытянулись до линии горизонта. Влажный от реки воздух наполнил прибрежную пойму займища приятной прохладой. Легкий, восточный ветерок рябит тихие плесы Батюшки Кизира. Где-то впереди волнуется, расплескиваясь волнами, речной перекат. От порывов благоприятного дуновения потоков воздуха шумит, качаясь, хвойный лес. Противоборство перемены времени суток разбивает восприятие близкой ночи. В лесу все так же чисто и светло, как днем.

Поверхность реки отливает перевернутым бирюзовым небом. На зеркальной поверхности тягучего плеса играют, образуя круги, проворные, серебристые хариусы. Вниз по течению, на небольшом расстоянии от берега, медленно спускается осиновая семиметровая лодка-долбленка. В носу и на корме два рыбака замахиваются по сторонам лодки удочками. Лоцман на корме изредка натягивает веревку, отрывая со дна камень-якорь. Носовой, не обращая внимания на мушку-обманку, внимательно наблюдает за прибрежными кустами. В лодке под брезентом уложен какой-то груз.

Лоцман не спешит. Удерживая якорем прочную посудину, бывалый таежник задерживает долбленку от скорости течения. Для неторопливого сплава есть уважительная причина. На берегу, по тропе, параллельно лодке движется одинокая подвода. Трое мужиков везут на телеге немудреный скарб. На первый взгляд кажется, что рыбаки и обозники независимы друг от друга. Однако на деле все по-другому. Лодка и телега — общая связь задуманного плана. Люди на берегу и на реке — звенья одной цепи. Цепь — хорошо продуманная теория уничтожения разбойников, промышляющих грабежами старателей-золотарей.

Неторопливо понукая своего коня, Григорий Феоктистович Панов спокойно осматривает ближайшие скалы, где могут притаиться враги. Григорий Усольцев и Иван Панов идут рядом с телегой. Спрятанное от любопытных глаз оружие готово к стрельбе. На некотором расстоянии за ними двигается еще одна подвода. Конем управляет Иван Мамаев. С ним рядом, переодетые в женские одежды, шагают трое стрелков. Рыбаки на лодке — надежный щит защиты людей на берегу. Впереди, на носу долбленки, размахивая удочкой, стоит десятник Карабаев. Опытный лоцман на корме лодки — Иван Зырянов из поселка Кордово. Под брезентом, с карабинами в руках притихли трое казаков. Вверху по реке на видимом расстоянии медленно плывет еще одна лодка с четырьмя стрелками. Один из них спрятался под брезентом — это Влас Бердюгин. Люди на берегу и на лодках играют роли обычных обывателей, путешествующих по своим делам. Однако есть завистливые, коварные уши, предполагающие, что на первой подводе в большой кожаной сумке перевозится тяжелый, дорогостоящий самородок весом двадцать пять килограммов. Но не знают злые люди, что под видом золота перевозится обычный кусок свинца, окрашенный желтой краской.

Десять дней понадобилось Федору Посохову для бумажной работы. Чернила и перо исписали пятьдесят листов дорогой, казенной бумаги. Десятки старательских фамилий Серебряного пояса с подробным описанием дат и встреч легли в основательную форму отчета вверенного помощника Власа Бердюгина. Точные приметы, характеры, поведение и реакция людей на слух о мнимом самородке могли бы стать интригующим романом любого уважаемого писателя. Да только Федор Посохов хорошо знает, что толстая папка отчета вряд ли дойдет до широкого круга читателей. Уголовное дело — удел пыльного архива тайной полиции. Стражам закона категорически запрещено разглашать секреты поиска разбойных людей. Тонкие листы бумаги, исписанные мелким почерком Федора, в лучшем случае послужат документальным уроком для начинающих агентов сыска. Опыт наследия должен подкрепляться зарегистрированными фактами прошлого, чтобы в будущем история не наступила на собственные грабли.

Старатели нового прииска как могли помогали Власу Бердюгину. Искоренение разбойничьей банды носило праведное наследие справедливости. Память о погибших товарищах, людях тайги, простых мужиках, потерявшихся на золотоносных тропах, подогревала возмущенное сознание артельщиков. Слишком много бергало погибли из-за коварной алчности зарвавшихся лиходеев. Люди пропадали каждый год. Нервное напряжение за завтрашний день вызывало возмущение и страх в сознании каждого, кто так или иначе был связан с промыслом золота: кто знает, чья очередь будет следующей. Кто получит пулю за горсть благородного металла? На чью голову упадет безжалостный топор? Кому в сердце ударит холодный, острый нож? Поимка разбойников была общим делом всех старателей Серебряного пояса. Всеобщий интерес наказания убийц порождал положительное отношение к задуманному плану. И хотя в это дело был посвящен ограниченный круг людей, Влас Бердюгин не сомневался в конечном результате. Он твердо верил, что рано или поздно преступники будут пойманы.

Одновременно с документальной описью любопытных лиц на Казанцевском прииске (так первоначально среди старателей называлось новое месторождение, открытое дедом Павлом), в городе была установлена тайная слежка за отцом Петром. Тайна бирюзового перстня не давала Власу покоя. Он не мог поверить, что Петруша был связан с бандитами. Однако беседа с прямой наследницей перстня, бабкой Ветлужанкой, давала противоречивые факты. Старушка сама отдала драгоценное украшение в его руки. Как перстень оказался в руках бандита, оставалось загадкой.