Чтение онлайн

— А что же офицер тот?

— Какой охвицер? — удивилась рассказчица, но тут же вспомнила, несколькими словами укорила свою старость, память и открылась дальше. — Охвицер тот так боле и не явился. Как узнал, что нас от двора удалили, так и бросил писать невесте. Маманя его долго любила, писала, но он так и не ответил. Плохим человеком оказался.

Бабка Ветлужанка зажгла новую лучину, какое-то время смотрела на разгоравшийся огонь, поправила на голове платок, тяжело выдохнула:

— Тяжело мамане тогда было. Пробивалась уроками хранцузского в благородных семьях, учила детей. Едва зарабатывала себе на жизнь. Как я толковала, замуж долго не выходила, все того охвицера ждала, думала приедет, заберет. Одначесь, лет пять прошло или чуть больше. Пора было семьей в жизни определяться. Маманя моя, как я говорила, большая красавица была. Многие к ней сватались из хороших семей: богатые, в состоянии. А только вышла она за мастера литейного цеха Антонова Григория, — бабка склонила голову, будто представляясь. — Ведь по батюшке я Григорьевна. А хвамилия — Антонова. Ну, дак вот. Батюшка то мой, Царствие Небесное — перекрестилась, — непутевым оказался, пьяница. Многие тогда мамане говорили, в какой хомут голову толкаешь. Да только той все едино было, устала от нужды да одиночества. Как прошло венчание матушки да батюшки, сразу все хорошо было. Год-два прожили, я народилась. А потом тятя запил. Да так я тебе скажу загульно, что остановить невозможно было. А потом вдруг обнаружились в казне большие недостатки: тятя прокутил деньги. Его сразу хотели на каторгу сослать, потом пожалели. Сюда, в Сибирь, с семьей отправили, на Ирбейский рудник по литейному делу. Только и тут он не держался, пить продолжал. А вскорости от вина сгорел. Вот тогда мы с маманей по-настоящему горе познали. Мне тогда лет восемь было или чуть больше. Жили в рабочем, семейном бараке на сто человек. Маманя работала прачкой. Я полы мыла, дрова, воду носила, печи топила.

— А что же вы назад не вернулись? — выбрав момент, пока бабка Ветлужанка замолчит, в удивлении спросил Влас.

— Кто же нас где ждал? Денег вернуться назад не было.

— А перстень? Его же можно было продать!..

— Перстень — это было единственное доказательство нашего причастия к дворянскому роду. Маманя все верила, что наступят другие времена, у нас будут деньги, мы вернемся назад в Петербург, покажем перстень царским глазам, и тогда нам вернут дом и положение… А потом, одначесь, как война с хранцузом прошла, слух по народу прокатился, кто в войне не был, назад не возвращаться — на каторгу ссылали.

— Какие же вы… наивные были, — тяжело усмехнулся Бедовый. — Верить в такую сказку, что за перстень вам вернут былую честь и славу…

— Мобуть, ты и прав, — согласилась Ветлужанка. — А только вера твердая была. Раньше фамилия графа Тихонова в высшем свете у всех на устах с большим почетом и уважением называлась. На том надеждой и жили!

— А как же ты здесь, на золотых приисках, оказалась?

— Как и все, — ответила просто бабка Ветлужанка. — В те глухие годы по всей Россее слух о богатимых золотом местах катился. Люди кажон год толпами пешком шли, на лошадях ехали. Переселенцы-страдальцы искали свое счастье в желтых камнях. Только никто не нашел. Золота тутака и правда много было. Старатели крупинки по ручьям да осыпям собирали, как глухари камешки. Это уже потом, позже лоток да колоду испытали. Тогда собирателей так и звали — глухари. Бергало — это уже потом называть старателей стали, много позже. Бывало, смотришь со стороны, а мужики да бабы, кто во что одет, босиком в холодной воде борбаются, руками да пальцами песок перебирают. Знамо бы, что так нельзя делать, никогда в воду не полезла! Вот видишь, какие у меня пальцы? — показала Власу изуродованные подагрой руки. — Ноги не гнутся, как на ботогах хожу. Боли лютые, ночами деваться некуда. Хорошо вот, кошка у меня, — ласково погладила пригревшуюся на нарах кошку. — Лучший дохтор! Как суставы заболят, я ее на больное место ложу, она боль и забирает.

— Если золота много было, почему все бедные да несчастные? — перевел Влас разговор на интересующую его тему.

— Эх, мил человек! — покачала головой старушка и заблестела страдальческой слезой. — Сам знаешь: на золоте не будешь богатым, а будешь горбатым! Кто сам желтый камень добывал, давно там лежит, — указала рукой на стену, где, по предположениям, находилось старательское кладбище. Другой, умный, золото дешево купит, да продаст дороже. Те и пользуются, купцы да золотоскупщики называются. Большая беда в тайге — харчи. Кушать всегда хочется. Сухари да крупы шибко дорогие были. Бывало, к осени насобираешь золота полторбы! Ох, ужо и радость на сердце! Надо бы торбу на плечи брать, да бежать отсель, не оборачиваться. Ан, нет. Того купить хочется, другого. Платье али одежку какую. Еды про запас. А там смотришь — от золота одни оденки остались. Ну, думаешь, на будущий сезон обязательно фарт будет, тогда из тайги можно будет выбираться. И так — кажон год. Еще горе большое — спирт. Как загуляет мужик, а с ним баба, считай, все пропало. Все золото спустят, которое есть. И так было почти у каждого. Мы когда с маманей сюда, на Серебряный пояс, пришли, тутака домов не было. В шалаше спали, у костра, под открытым небом. Потом землянку выкопали. Зиму тут никто не жил — сильно люто было. Назад, на рудник, возвращались. Тяжело было без мужика. Маманя долго плакала, потом, одначесь, согласилась меня выдать замуж в старательскую семью, за Константина, в четырнадцать годов. У них много мужиков в семье было. Домик дружно поставили, жить стали. У меня дети пошли. Так и осели. Маманя вскоре после моей свадьбы померла от тоски. Молодая еще была: сорока годин не было. А замуж боле так и не ходила, хотя сватали часто. Муж мой, дети, все тутака, на золоте кончились. Одна я осталась, век коротаю. Так вот и живу! — закончила бабка Ветлужанка и грустно улыбнулась сухими губами.

— Да уж… — не зная, что ответить, выдавил Влас и выдал точное определение: — Нищая графиня!

— Что? — не поняла старушка.

— Я говорю, как судьба людей бросает из крайности в крайность. От богатого стола оскудели жернова. Кабы не тот немец, жила бы сейчас припеваючи в столице!

— Мобуть, и жила. Да только на кой мне та жизнь, которую я не видовала? Вот ужо, скоро дни мои кончатся, а я ни о чем не жалею. Годы — мое богатство! В этой жизни у меня тоже счастливых дней хватало. Кто знает, как бы там, в Питере, жизнь сложилась. Из князя в грязи недолго упасть. А здесь все ясно и понятно. Люди тутака простые, душой богатые. Как у одного горе, всем миром на помощь приходят. Вскорости вот помирать собираюсь, точно знаю. Так не бросят в доме гнить, достойно похоронят. И добрым словом помянут!

Ну, уж ты, бабуля, на себя наговариваешь! — решил приободрить ее Влас. — Тебе еще жить можно. Какие твои годы?

— Дык, ныне по счету будет девяносто пять, — просто ответила Ветлужанка. — Маманя меня в свое время грамоте, как могла, обучила. Считать умею и буквы знаю. А помереть — точно помру. Собака прошлой осенью померла. Вот кошка помрет, и я за ней. Потому и перстень свой Ему отдала… На кой он мне? В гроб с собой не возьму. Людям не отдам, потому как от него горе одно да зависть будет.

— Кому отдала? — в нетерпении перебил Влас.

— Дык, как кому? Сыну Господнему, Иисусу Христу. Для укрепления Веры нашей.

— Богу? — начал кое что понимать Бедовый. — Как отдала? Через кого?

— Через отца Петра. Два года почитай как прошло. На Покрова и отдала.

— Отцу Петру? Петруше, что ли?

— Так оно и есть. Когда отец Петр службу правил, так в мешочек положила.

— Кто-нибудь видел, как ты перстень в мешочек клала?

— Дык, хто мог видеть? Никто не видел. Я его как в кулачке держала, так руку зажатой и опустила.

— Петруша!.. — не верил своим ушам Влас, а сам лихорадочно соображал: «Не может быть!.. Так вот, значит, где ниточка оборвалась! Неужели это он и есть наводчик?»

— Вижу я, ты рассеян, думу думаешь, — продолжала между тем бабка Ветлужанка. — Однако дело тебе представилось загадку разгадать. Знаю я, что ты ее разгадаешь. Не хочу тебя спрашивать, откуда у тебя мой перстень появился, догадываюсь. Не хочу верить, что он через Петрушу, Господнего ставленника, в плохие руки попал. Здесь клубочек много запутаннее. Об одном тебя прошу. Когда все кончится, отдай перстень сам в надежные руки служителей Спасского собора. Так будет лучше. А теперь прощай! Многое я тебе сказала. Не говори никому, что я графская дочка. У людей разные языки. Пусть моя тайна умрет вместе со мной. Все. Уходи.

Мне на покой надо. Колени клещами выворачивает. Руки тисками разрываются. Надо мне свою Мурку ближе к боли класть, чтобы до утра дожить.

С этими словами бабка Ветлужанка повернулась к Власу спиной, прошла к нарам, накрытым старыми одеялами, присела на краешек постели. Бедовый прошел к двери, на которой не было ни крючка для запора, ни щеколды для замка, у порога остановился:

— В народе у тебя одно имя: бабка Ветлужанка. Почему зовут тебя так?

— Дык, потому, что стою денно у своих ворот, как та вон, заломленная талина у ручья. Сколько помню себя, она там всегда стоит, и годы ее не берут. Один корень отживет, на его месте новый вырастает. Один пруток засохнет, рядом другая почка лопается. Может, в этом есть смысл жизни, давать дорогу молодым. Вот меня люди так и прозвали, ровесницей ветлы — бабкой Ветлужанкой!

— А как же твое настоящее имя?

— Катериной меня зовут. В честь Императрицы, изменившей судьбу рода нашего, — и с гордостью, статно выправила грудь. — Графиня Екатерина Григорьевна Тихонова!

— Как же так? Она вашему роду столько горя принесла, а матушка твоя, нарекая тебя, зла не помнила? — не понимая логики, вскинул брови Бедовый.

— Во зле надежды нет! — просто ответила бабка Ветлужанка. — Не помни зла человеческого, и душа твоя не зачерствеет, сердце не засохнет, помыслы будут светлыми и чистыми. Будь таким — и воздастся тебе за это! Не на том свете, а на этом, при жизни люди будут чтить имя твое как благодать совершенную! На том и должен держаться мир первозданный!

С этими словами бабка дунула на лучину. В избе стало темно.

Влас шагнул за порог, осторожно закрыл за собой дверь. В голове — сумбур. Рассказ старой старательницы, оказавшейся графиней, произвел на него несравнимое ни с какими другими судьбами впечатление. Жизненный путь рода Тихоновых, как злая сказка о перевоплощении красавицы в чудовище. Вот уж действительно, из князя в грязи. Неисповедимы пути твои, коварный кузнец человеческих судеб. Поставить бы в этой истории добрую точку после славного конца, доказать справедливость победы добра над злом, вернуть Екатерине Григорьевне Тихоновой принадлежащий ей титул высокосветской графини. Да только слишком запутаны вожжи старой истории. После векового отрешения, смены нескольких поколений дома Романовых сейчас вряд ли кто вспомнит графа Тихонова. В головах правителей мира сего другие, более важные заботы. Да и кто сейчас поверит в исповедь никому не известной старушки? Как не поверят ей в истинную принадлежность фамильной ценности бирюзового перстня. Скажут, украла, купила, нашла. Вдобавок к досточтимому, уважительному возрасту бабке Ветлужанке припишут старческий маразм.