Пока над мертвыми людьмиОдин ты не уснул, дотолеЦепями ржавыми гремиИз башни каменной о воле.Да покрывается чело, –Твое чело, кровавым потом.Глаза сквозь мутное стекло –Глаза – воздетые к высотам.Нальется в окна бирюза,Воздушное нальется злато.День – жемчуг матовый – слеза –Течет с восхода до заката.То серый сеется там дождь,То – небо голубеет степью.Но здесь ты, заключенный вождь,Греми заржавленною цепью.Пусть утро, вечер, день и ночь –Сойдут – лучи в окно протянут:Сойдут – глядят: несутся прочь.Прильнут к окну – и в вечность канут.1907Петровское
Русь
Поля моей скудной землиВон там преисполнены скорби.Холмами пространства вдалиИзгорби, равнина, изгорби!Косматый, далекий дымок.Косматые в далях деревни.Туманов косматый поток.Просторы голодных губерний.Просторов простертая рать:В пространствах таятся пространства.Россия, куда мне бежатьОт голода, мора и пьянства?От голода, холода тутИ мерли, и мрут миллионы.Покойников ждали и ждутПологие скорбные склоны.Там Смерть протрубила вдалиВ леса, города и деревни,В поля моей скудной земли,В просторы голодных губерний.1908Серебряный Колодезь
ИСКУСИТЕЛЬ
Врубелю
О, пусть тревожно разум бродитИ замирает сердце – пусть,Когда в очах моих восходитФилософическая грусть.Сажусь за стол… И полдень жуткий,И пожелтевший фолиантЗаложен бледной незабудкой;И корешок, и надпись: Кант.Заткет узорной паутинойЦветную бабочку паук –Там, где над взвеянной гардинойОбвис сиренью спелый сук.Свет лучезарен. Воздух сладок…Роняя профиль в яркий день,Ты по стене из темных складокПереползаешь, злая тень.С угла свисает профиль строгийНеотразимою судьбой.Недвижно вычерчены ногиНа тонком кружеве обой.Неуловимый, вечно зыбкий,Не мучай и подай ответ!Но сардонической улыбкиНе выдал черный силуэт.Он тронулся и тень рассыпал.Он со стены зашелестел;И со стены бесшумно выпал,И просквозил, и просерел.В атласах мрачных легким локтемСклонясь на мой рабочий стол,Неотвратимо желтым ногтемВдоль желтых строк мой взор повел.Из серебристых паутинокСотканный грустью лик кивал,Как будто рой сквозных пылинокВ полдневном золоте дрожал.В кудрей волнистых, золотистыхАтласистый и мягкий ленИз незабудок росянистыхГирлянды заплетает он.Из легких трав восходят турьиЕдва приметные рога.Холодные глаза – лазури, –Льют матовые жемчуга;Сковали матовую шеюБраслеты солнечных огней…Взвивается, подобный змею,Весь бархатный, в шелку теней.Несущий мне и вихрь видений,И бездны изначальной синь,Мой звездный брат, мой верный гений,Зачем ты возникаешь? Сгинь!Ты возникаешь духом нежным,Клоня венчанную главу.Тебя в краю ином, безбрежном,Я зрел во сне и наяву.Но кто ты, кто? Гудящим взмахомРазбив лучей сквозных руно,Вскипел, – и праздно прыснул прахомВ полуоткрытое окно.С листа на лист в окошке прыснет,Переливаясь, бриллиант…В моих руках бессильно виснетТяжеловесный фолиант.Любви не надо мне, не надо:Любовь над жизнью вознесу…В окне отрадная прохладаСтруит перловую росу.Гляжу: – свиваясь вдоль дороги,Косматый прах тенит народ,А в небе бледный и двурогий,Едва замытый синью ледСерпом и хрупким, и родимымГлядится в даль иных краев,Окуреваем хладным дымомЧуть продышавших облаков.О, пусть тревожно разум бродитНад грудою поблеклых книг…И Люцифера лик восходит,Как месяца зеркальный лик.1908Москва
Родине
Рыдай, буревая стихия,В столбах громового огня!Россия, Россия, Россия, –Безумствуй, сжигая меня!В твои роковые разрухи,В глухие твои глубины, –Струят крылорукие духиСвои светозарные сны.Не плачьте: склоните колениТуда – в ураганы огней,В грома серафических пений,В потоки космических дней!Сухие пустыни позора,Моря неизливные слез –Лучом безглагольного взораСогреет сошедший Христос.Пусть в небе – и кольца Сатурна,И млечных путей серебро, –Кипи фосфорически бурно,Земли огневое ядро!И ты, огневая стихия,Безумствуй, сжигая меня,Россия, Россия, Россия –Мессия грядущего дня!1917Поворовка
Ты – тень теней
Ты – тень теней…Тебя не назову.Твое лицо –Холодное и злое…Плыву туда – за дымку дней – зову,За дымкой дней, – нет, не Тебя: былое, –Которое я рву(в который раз),Которое, – в которыйРаз восходит, –Которое, – в который раз алмаз –Алмаз звезды, звезды любви, низводит.Так в листья лип,Провиснувшие, – СветДрожит, дробясь,Как брызнувший стеклярус;Так, – в звуколивные проливы летБежит серебряным воспоминаньем: парус…Так в молодой,Весенний ветерокНадуется белеющийБарашек;Так над водой пустилась в ветерокЛетенница растерянных букашек…Душа, Ты – свет.Другие – (нет и нет!) –В стихиях лет:Поминовенья света…Другие – нет… Потерянный поэт,Найди Ее, потерянную где-то.За призраками лет –Непризрачна межа;На ней – душа,Потерянная где-то…Тебя, себя я обниму, дрожа,В дрожаниях растерянного света.Берлин1922 года
Проходит сеятель по ровным бороздам.Отец его и дед по тем же шли путям.Сверкает золотом в его руке зерно,Но в землю черную оно упасть должно.И там, где червь слепой прокладывает ход,Оно в заветный срок умрет и прорастет.Так и душа моя идет путем зерна:Сойдя во мрак, умрет – и оживет она.И ты, моя страна, и ты, ее народ,Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, –Затем, что мудрость нам единая дана:Всему живущему идти путем зерна.23 декабря 1917
«Со слабых век сгоняя смутный сон…»
Со слабых век сгоняя смутный сон,Живу весь день, тревожим и волнуем,И каждый вечер падаю, сраженУсталости последним поцелуем.Но и во сне душе покоя нет:Ей снится явь, тревожная, земная,И собственный сквозь сон я слышу бред,Дневную жизнь с трудом припоминая.30 августа 1914
«О, если б в этот час желанного покоя…»
О, если б в этот час желанного покояЗакрыть глаза, вздохнуть и умереть!Ты плакала бы, маленькая Хлоя,И на меня боялась бы смотреть.А я три долгих дня лежал бы на столе,Таинственный, спокойный, сокровенный,Как золотой ковчег запечатленный,Вмещающий всю мудрость о земле.Сойдясь, мои друзья (невелико число их!)О тайнах тайн вели бы разговор.Не внемля им, на розах, на левкояхРастерянный ты нежила бы взор.Так. Резвая – ты мудрости не ценишь.И пусть! Зато сквозь смерть услышу, друг живой,Как на груди моей ты робко переменишьМешок со льдом заботливой рукой.12 марта – 18 декабря 1915
Эпизод
…Это былоВ одно из утр, унылых, зимних, вьюжных, –В одно из утр пятнадцатого года.Изнемогая в той истоме тусклой,Которая тогда меня томила,Я в комнате своей сидел один. Во мне,От плеч и головы, к рукам, к ногам,Какое-то неясное струеньеБежало трепетно и непрерывно –И, выбежав из пальцев, длилось дальше,Уж вне меня. Я сознавал, что нужноОстановить его, сдержать в себе, – но воляМеня покинула… Бессмысленно смотрел яНа полку книг, на желтые обои,На маску Пушкина, закрывшую глаза.Все цепенело в рыжем свете утра.За окнами кричали дети. ГромыхалиСалазки по горе, но эти звукиНеслись во мне как будто бы сквозь толщуГлубоких вод…В пучину погружаясь, водолазТак слышит беготню на палубе и крикиМатросов.И вдруг – как бы толчок, – но мягкий, осторожный,И все опять мне прояснилось, толькоВ перемещенном виде. Так бывает,Когда веслом мы сталкиваем лодкуС песка прибрежного; еще ногаПод крепким днищем ясно слышит землю,И близким кажется зеленый берегИ кучи дров на нем; но вот качнуло нас –И берег отступает; стала меньшеТа рощица, где мы сейчас бродили;За рощей встал дымок; а вот – поверх деревьевУже видна поляна, и на нейКраснеет баня.Самого себяУвидел я в тот миг, как этот берег;Увидел вдруг со стороны, как если бСмотреть немного сверху, слева. Я сидел,Закинув ногу на ногу, глубокоУйдя в диван, с потухшей папиросойМеж пальцами, совсем худой и бледный.Глаза открыты были, но какоеВ них было выраженье – я не видел.Того меня, который предо мноюСидел, – не ощущал я вовсе. Но другому,Смотревшему как бы бесплотным взором,Так было хорошо, легко, спокойно.И человек, сидящий на диване,Казался мне простым, давнишним другом,Измученным годами путешествий.Как будто бы ко мне зашел он в гости,И, замолчав среди беседы мирной,Вдруг откачнулся, и вздохнул, и умер.Лицо разгладилось, и горькая улыбкаС него сошла.Так видел я себя недолго: вероятно,И четверти положенного кругаСекундная не обежала стрелка.И как пред тем не по своей я волеПокинул эту оболочку – так жеВ нее и возвратился вновь. Но толькоСвершилось это тягостно, с усильем,Которое мне вспомнить неприятно.Мне было трудно, тесно, как змее,Которую заставили бы сноваВместиться в сброшенную кожу…СноваУвидел я перед собою книги,Услышал голоса. Мне было трудноВновь ощущать все тело, руки, ноги…Так, весла бросив и сойдя на берег,Мы чувствуем себя вдруг тяжелее.Струилось вновь во мне изнеможенье,Как бы от долгой гребли, – а в ушахГудел неясный шум, как пленный отзвукОзерного или морского ветра.25–28 января 1918
Вариация
Вновь эти плечи, эти рукиПогреть я вышел на балкон.Сижу, – но все земные звуки –Как бы во сне или сквозь сон.И вдруг, изнеможенья полный,Плыву: куда – не знаю сам,Но мир мой ширится, как волны,По разбежавшимся кругам.Продлись, ласкательное чудо!Я во второй вступаю кругИ слушаю, уже оттуда,Моей качалки мерный стук.Август 1919Москва