Серебряный век. Лирика, Ходасевич Владислав Фелицианович

Серебряный век. Лирика

Ходасевич Владислав Фелицианович

Шрифт:

«То в виде девочки, то в образе старушки…»

То в виде девочки, то в образе старушки, То грустной, то смеясь – ко мне стучалась ты: То требуя стихов, то ласки, то игрушки И мне даря взамен и нежность, и цветы. То горько плакала, уткнувшись мне в колени, То змейкой тонкою плясала на коврах… Я знаю детских глаз мучительные тени И запах ладана в душистых волосах. Огонь какой мечты в тебе горит бесплодно? Лампада ль тайная? Смиренная свеча ль? Ах, все великое, земное безысходно… Нет в мире радости светлее, чем печаль! 21 декабря 1911

«Обманите меня… но совсем, навсегда…»

Обманите меня… но совсем, навсегда… Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда… Чтоб поверить обману свободно, без дум, Чтоб за кем – то идти в темноте наобум… И не знать, кто пришел, кто глаза завязал, Кто ведет лабиринтом неведомых зал, Чье дыханье порою горит на щеке, Кто сжимает мне руку так крепко в руке… А очнувшись, увидеть лишь ночь и туман… Обманите и сами поверьте в обман. 1911

Кастаньеты

Е. С. Крутиковой

Из страны, где солнца свет Льется с неба жгуч и ярок, Я привез себе в подарок Пару звонких кастаньет. Беспокойны, говорливы, Отбивая звонкий стих, — Из груди сухой оливы Сталью вырезали их. Щедро лентами одеты С этой южной пестротой; В них живет испанский зной, В них сокрыт кусочек света. И когда Париж огромный Весь оденется в туман, В мутный вечер, на диван Лягу я в мансарде темной, И напомнят мне оне И волны морской извивы, И дрожащий луч на дне, И узлистый ствол оливы, Вечер в комнате простои, Силуэт седой колдуньи, И красавицы плясуньи Стан и гибкий и живой, Танец быстрый, голос звонкий Грациозный и простой, С этой южной, с этой тонкой Стрекозиной красотой. И танцоры идут в ряд Облитые красным светом, И гитары говорят В такт трескучим кастаньетам, Словно щелканье цикад В жгучий полдень жарким летом. Июль 1901 Mallorca. Valdemosa

«Я, полуднем объятый…»

Я, полуднем объятый, Точно крепким вином, Пахну солнцем и мятой, И звериным руном. Плоть моя осмуглела, Стан мой крепок и туг, Потом горького тела Влажны мускулы рук. В медно – красной пустыне Не тревожь мои сны — Мне враждебны рабыни Смертно – влажной Луны. Запах лилий и гнили И стоячей воды, Дух вербены, ванили И глухой лебеды. 10 апреля 1910 Коктебель

Зинаида Гиппиус

Игра

Совсем не плох и спуск с горы: Кто бури знал, тот мудрость ценит. Лишь одного мне жаль: игры… Ее и мудрость не заменит. Игра загадочней всего И бескорыстнее на свете. Она всегда – ни для чего, Как ни над чем смеются дети. Котенок возится с клубком, Играет море в постоянство… И всякий ведал – за рулем — Игру бездумную с пространством. Играет с рифмами поэт, И пена – по краям бокала… А здесь, на спуске, разве след — След от игры остался малый.

Между

Д. Философову

На лунном небе чернеют ветки… Внизу чуть слышно шуршит поток. А я качаюсь в воздушной сетке, Земле и небу равно далек. Внизу – страданье, вверху – забавы. И боль, и радость – мне тяжелы. Как дети, тучки тонки, кудрявы… Как звери, люди жалки и злы. Людей мне жалко, детей мне стыдно, Здесь – не поверят, там – не поймут. Внизу мне горько, вверху – обидно… И вот я в сетке – ни там, ни тут. Живите, люди! Играйте, детки! На все, качаясь, твержу я «нет»… Одно мне страшно: качаясь в сетке, Как встречу теплый, земной рассвет? А пар рассветный, живой и редкий, Внизу рождаясь, встает, встает… Ужель до солнца останусь в сетке? Я знаю, солнце – меня сожжет. 1905

«Мешается, сливается…»

Мешается, сливается Действительность и сон, Все ниже опускается Зловещий небосклон — И я иду и падаю, Покорствуя судьбе, С неведомой отрадою И мыслью – о тебе. Люблю недостижимое, Чего, быть может, нет… Дитя мое любимое, Единственный мой свет! Твое дыханье нежное Я чувствую во сне, И покрывало снежное Легко и сладко мне. Я знаю, близко вечное, Я слышу, стынет кровь… Молчанье бесконечное… И сумрак… И любовь. 1889

Надпись на книге

Мне мило отвлеченное: Им жизнь я создаю… Я все уединенное, Неявное люблю. Я – раб моих таинственных, Необычайных снов… Но для речей единственных Не знаю здешних слов… 1896

Она

В своей бессовестной и жалкой низости, Она как пыль сера, как прах земной. И умираю я от этой близости, От неразрывности ее со мной. Она шершавая, она колючая, Она холодная, она змея. Меня изранила противно – жгучая Ее коленчатая чешуя. О, если б острое почуял жало я! Неповоротлива, тупа, тиха. Такая тяжкая, такая вялая, И нет к ней доступа – она глуха. Своими кольцами она, упорная, Ко мне ласкается, меня душа. И эта мертвая, и эта черная, И эта страшная – моя душа! 1905

Цветы ночи

О, ночному часу не верьте! Он исполнен злой красоты. В этот час люди близки к смерти, Только странно живы цветы. Темны, теплы тихие стены, И давно камин без огня… И я жду от цветов измены, — Ненавидят цветы меня. Среди них мне жарко, тревожно, Аромат их душен и смел, — Но уйти от них невозможно, Но нельзя избежать их стрел. Свет вечерний лучи бросает Сквозь кровавый шелк на листы… Тело нежное оживает, Пробудились злые цветы. С ядовитого арума мерно Капли падают на ковер… Все таинственно, все неверно… И мне тихий чудится спор. Шелестят, шевелятся, дышат, Как враги, за мною следят. Все, что думаю, – знают, слышат И меня отравить хотят. О, часу ночному не верьте! Берегитесь злой красоты. В этот час мы все ближе к смерти, Только живы одни цветы. 1894

Часы стоят

Часы остановились. Движенья больше нет. Стоит, не разгораясь, за окнами рассвет. На скатерти холодной наубранный прибор, Как саван белый, складки свисают на ковер. И в лампе не мерцает блестящая дуга… Я слушаю молчанье, как слушают врага. Ничто не изменилось, ничто не отошло; Но вдруг отяжелело, само в себе вросло. Ничто не изменилось, с тех пор как умер звук. Но точно где – то властно сомкнули тайный круг. И все, чем мы за краткость, за легкость дорожим, — Вдруг сделалось бессмертным, и вечным – и чужим. Застыло, каменея, как тело мертвеца… Стремленье – но без воли. Конец – но без конца. И вечности безглазой беззвучен строй и лад. Остановилось время. Часы, часы стоят!

Счастье

Есть счастье у нас, поверьте, И всем дано его знать. В том счастье, что мы о смерти Умеем вдруг забывать. Не разумом, ложно – смелым. (Пусть знает, – твердит свое), Но чувственно, кровью, телом Не помним мы про нее. О, счастье так хрупко, тонко: Вот слово, будто меж строк; Глаза больного ребенка; Увядший в воде цветок, — И кто – то шепчет: «Довольно!» И вновь отравлена кровь, И ропщет в сердце безвольном Обманутая любовь. Нет, лучше б из нас на свете И не было никого. Только бы звери, да дети, Не знающие ничего. Весна 1933

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12-16

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Серебряный век. Лирика

Ходасевич Владислав Фелицианович

Шрифт: