Серьезное и смешное
Шрифт:
И Набатов прав! Может быть, этим «всеумением» и объясняется исчезновение с эстрады жанров, в которых «похуже» выступают некоторые конферансье. Почти исчезли рассказчики. Где куплетисты? Нет танцкомиков… Поэтому, вероятно, многие артисты эстрады нередко предпочитают выступать с ведущим, а не с конферансье.
Иногда невольно думаешь: не следует ли вернуться к временам, так сказать, доконферансивным? Лет шестьдесят назад, до появления в России жанра конферанса, концерты (почти всегда благотворительные) организовывались так: дамы-патронессы и студенты объезжали премьеров и премьерш оперных и драматических театров и приглашали их выступить в концерте. (Кстати, помню такой случай: перед началом оперного сезона в Киеве антрепренер категорически запретил своему первому тенору петь в концерте: «Зачем же я еще до сезона покажу дамам и барышням, что мой Ленский, Каварадосси и Герцог — лысый, как колено? Ведь ходить в театр не будут!») Потом составлялась и печаталась программа, и она из года в год почти не менялась, менялись только исполнители. Вот познакомьтесь:
Артист драматического театра, г-н И. К. О р л о в - З а д у н а й с к и й исполнит: «Белое покрывало», стихи М. Гартман-Михайлова, «Сакия Муни», стихи Д. Мережковского.
Артист оперного театра, г-н К. И. З а д у н а й - О р л о в с к и й исполнит арии из опер «Тоска» Пуччини, «Кармен» Бизе.
М-зель Н и н а В о с т р я к о в а исполнит: «Елка», музыка Ребикова, «Музыкальная шкатулка», музыка Лядова.
Ее превосходительство Г е р т р у д а О с к а р о в н а г-жа ф о н Ш н е л ь к л о п с исполнит русские народные песни: «Коробейники», «Раз полосоньку я жала», «Не шей ты мне, матушка» и другие.
Э л ь ф р и д о ч к а ф о н Ш н е л ь к л о п с исполнит испанский танец «Качучу».
…И так далее.
Эти программы отпечатывались на салфеточках из тончайшей гофрированной бумаги, на обратной стороне которой помещалась реклама духов и мыла фабрики «Ралле и комп.». Эта же «комп.» и печатала программы, и поливала их одеколоном своего производства, и раздавала бесплатно.
Так, может быть, и теперь начать обходиться без конферансье, а войти в соглашение с парфюмерными фабриками?.. И состав концерта уменьшится на одну единицу и пахнуть хорошо будет…
Это, конечно, шутка, но вот как мы поступили в Театре миниатюр в 1939 году: все актеры поочередно вели программу. Когда кончалась пьеска, актеры выходили на аплодисменты и, оставаясь в своих образах, говорили о следующей пьесе. Скажем, Борис Васильевич Вельский, отыграв роль старичка склочника, перессорившего всех своих соседей по квартире, выходил на просцениум и пытался поссорить между собой зрителей, сидевших рядом, и попутно объявлял и комически охаивал следующую пьесу. Александр Семенович Менакер выступал с комическими песнями на слова Михаила Вольпина, аккомпанируя себе на рояле. Спев три или четыре песни, он «на бис» пел романс про того, кто будет выступать после него. Это было непривычно и очень нравилось зрителям.
Так что, товарищи конферансье, не помогающие артистам, смотрите, как бы ваши артисты не сговорились и не вытеснили вас из концертов собственным конферансом, а то и надушенными программками!
Иногда конферансье пытаются свалить вину на публику: дескать, хорошо было вам говорить тонкие остроты, аудитория была другая; теперь требуется острить погрубее и подоходчивее. Смело можно сказать им — ложь!
Когда конферансье в самом захудалом клубе говорит на тему, интересную слушателям, и говорит хорошим литературным языком, весело и остроумно, никакая «тонкость» не сделает его «недоходчивым»! Было бы только интересно!
Да и жалобы эти не новы! Всегда родители жаловались и жалуются на грубость и невоспитанность подрастающего поколения. Почти полтораста лет тому назад Пушкин писал об огрубении юмора в «высшем свете». Помните, в «Евгении Онегине»:
Тут был в душистых сединах Старик, по-старому шутивший: Отменно тонко и умно, Что нынче несколько смешно.А ведь в эти годы уже шутил Гоголь, шутил «тонко и умно», хотя и не был «в душистых сединах».
Одно время (еще совсем недавно) стало традицией огульно упрекать всех конферансье в некультурности; их называли профессиональными пошляками, непритязательными остряками, про их неостроумное остроумие сочинялись остроумные анекдоты, и, увы, очень часто эти упреки были справедливыми…
Чем же это объяснялось? Неужели не было остроумных и культурных конферансье? Нет, были, конечно, были. Но когда на фабриках и заводах, а потом на фронте количество концертов необычайно возросло, а квалифицированных конферансье не хватало, выступать в этом амплуа стали в массовом масштабе неудачники из драмы, домашние остряки и главным образом… эстрадные администраторы!
«А почему бы и нет? — рассуждали они. — Не боги горшки обжигают! Мы ежедневно слышим и Менделевича, и Амурского, и Гаркави, ничего трудного; разговаривают, острят, и никто не знает, сами острят или повторяют чужие остроты. Так почему мы не можем повторять их репризы, благо мы потихоньку их записали дословно».
И напяливали на себя чужой юмор, не по их мерке сшитый. И замарали, испошлили, огрубили этот тонкий жанр. Настолько, что на вопрос о том: «Кто вы?» — ответить: «Я — конферансье» — было стыдно! Этот жанр искусства, это амплуа стали неуважаемыми… Товарищи конферансье! Есть много способов снискать уважение, из них первый и необходимейший — не вызывать неуважения!
К счастью, период этот прошел, появились на эстраде молодые конферансье, может быть, в слишком многих жанрах умеющие и поэтому ни в одном не подлинные умельцы, но это культурные люди, хорошие и остроумные актеры. И часто к тому же авторы своих реприз. Я долго и подробно анализировал их недостатки и с огромным удовольствием снимаю с них хотя бы тень подозрения в непрофессиональности и в пошлости. К сожалению, не всех я хорошо знаю, но Милявский, Радов, Брунов, Барушной, Дитятев, Ольшеницкий и многие другие заслуженно нравятся зрителям — одним больше, другим меньше. И мне кажется, они все нравились бы больше, если бы выступали чуть поменьше! И очередной артист, стоящий на выходе, не бормотал бы про себя: «Кончай уж! Ишь, разговорился!»
Как-то женщина-администратор Всесоюзного гастрольно-концертного объединения сказала при мне: «Как мне спокойно, когда концерт ведет Гаркави! Я знаю, что пауз не будет, недоразумений не будет, обид не будет. Гаркави будет вести концерт, а не выступать! Конечно, он будет стараться иметь успех, но не за чужой счет!»
Потому, добавлю я, что он остроумный человек и обладает тем, что немцы называют «Schlagfertigkeit», буквально — готовностью отразить удар, находчивостью.
А у французов есть термин, так сказать, обратный, про запоздалое остроумие. Руссо, уходя, кажется, от Гримма, своего большого друга, уже на лестнице придумал, что надо было ответить на какую-то остроту. С тех пор запоздалая находчивость во Франции называется «l’esprit de l’escalier», «лестничное остроумие», словом, то, что у нас называется «задним умом крепок».
Но готовность отразить удар вовсе не означает готовности грубо ответить; можно и не обидно высмеять, а можно отразить удар и… молча.
В 1913 году к нам приехал на гастроли самый популярный кинокомик тех лет Макс Линдер. В Одессе он выступал в оперном театре. До его появления показывали картину о том, как он едет в поезде, приезжает на вокзал, выходит из экипажа и хочет войти в театр, как ему не удается протискаться через толпу, штурмующую входные двери, как он взбирается на крышу театра, и… в этот момент Макс, живой Макс Линдер спускался по веревке с колосников на сцену. Прием был оглушительный.
Вечером после спектакля мы принимали его в литературно-артистическом клубе. Мне, тогда еще начинающему конферансье, поручили приветствовать его: я знал французский язык. После этого он обещал показать несколько сценок, но попросил меня не уходить, а прослушать и перевести стихотворение, которое он для начала прочитает. В первой строфе я не понял ни слова… Вторая строфа — опять ничего… После третьей я понял — он читал так, как мы в детстве читали «Стрекозу и муравья», переставляя слоги: стрековья и муразей! И я улизнул за кулисы. Закончив, он повернулся с ехидной улыбкой в мою сторону и сказал: «Traduisez s’il vous plait» («Переведите, пожалуйста!»). Но меня не было: я стоял у противоположной кулисы и так же ехидно улыбался! Макс Линдер подошел ко мне, взял под руку и, смеясь, повел на середину сцены. В дальнейшем вечер «протекал в откровенной и дружеской обстановке». Удар был отражен молча.