Чтение онлайн

С момента оккупации Франции и создания германских баз подводного флота на побережье Бискайского залива подводный флот Германии сделал большой шаг вперед и наступил его золотой век. Англичане, обеспокоенные своими все более растущими потерями, начали группировать свои суда в конвои, но германские подлодки продолжали умелые атаки, действуя как группами, так и в одиночку.

«U-124» Шульца вышла из Лорьяна в очередное патрулирование 16 декабря вместе с подлодкой «U-95». Установленная для лодки оперативная зона располагалась к западу от Гебридских островов, в Северной Атлантике. И на этот раз он должен был действовать в составе «волчьей стаи».

К моменту прихода лодки к месту патрулирования она попала в полосу жестоких штормов, длившихся неделями и сделавших эту зиму самой холодной за многие годы. Планы совместных действий лодок группы пришлось отложить из-за неблагоприятных погодных условий, и лодкам была предоставлена возможность свободной охоты по усмотрению их командиров.

Произошли изменения и в офицерском составе лодки. Генриха Хирзакера сменил в качестве первого вахтенного офицера блистательный Йохен Мор. Молодой и неугомонный Мор уже до этого зарекомендовал себя исключительно способным и одаренным офицером. Во время испанской гражданской войны в 1936 году в возрасте 19 лет он очень удачно провел специальную миссию, когда переодетый в гражданское платье был высажен с борта тяжелого крейсера «Дойчланд» с целью тайной эвакуации группы германских дипломатов с острова Тенерифе.

Вскоре после этого, когда планировалась еще одна аналогичная миссия, естественно, выбор пал на Мора, и командиру крейсера было направлено предложение с просьбой об освобождении Мора от службы на крейсере. На это командир крейсера дал грубый ответ: «Нет, Мор не выполнил еще своих обязанностей». С такой же характеристикой, выраженной в более мягкой форме, Мор встретится еще раз при совершенно иных обстоятельствах.

Он служил флаг-адъютанатом при адмирале Маршале на двух надводных кораблях — «Шарнхорст» и «Гнейзенау» вплоть до 1940 года, когда поступил в школу подводного плавания в Норвегии. И с этого момента Мор душой и сердцем сделался преданным подводной службе. Прирожденный лидер, он, казалось, обладал всеми необходимыми для офицера-подводника качествами. И с того момента, как он вступил на палубу «U-124», его жизнь стала неразрывна с ней.

Экипаж этой лодки был привычен к дискомфорту подводного корабля, патрулирующего зимнюю Северную Атлантику. Поскольку на лодке не было никаких систем обогрева воздуха, температура внутри корпуса мало чем отличалась от температуры забортной воды. Работающие дизели почти ничего не давали для подогрева воздуха пребывающей в холодных водах Северной Атлантики лодки, хотя в тропиках их влияние вкупе с безжалостным тропическим солнцем поднимало температуру внутри лодки до 60 градусов по Цельсию.

Вечно влажный воздух внутри лодки покрывал все внутри нее плесенью и вносил свою лепту в специфический запах, царящий в ней повсюду, тягостный запах, в котором соединялись запахи готовящейся еды с камбуза, соляра, потных тел, трюмной воды с обманчиво-ароматной примесью «Колибри» — дурно пахнущего одеколона, который использовался для удаления с лиц и рук морской соли, ну и, конечно, запахи «трубы номер семь».

Обо всех этих ежедневно отравляющих жизнь вещах люди старались забывать, игнорируя их или подшучивая над ними.

И вот теперь, когда сильно штормило и порывы ветра обжигали лица вахтенных на мостике, жизнь на борту лодки становилась просто невыносимой. Она раскачивалась, ныряла носом, как бешеная, и приходилось постоянно хвататься за что-нибудь, чтобы не свалиться с ног. Стало невозможно регулярно приготовлять горячую пищу, и приходилось довольствоваться бутербродами, держа их в одной руке и хватаясь другой за что-нибудь прочное, чтобы не упасть.

Видимость была настолько плохой, что не удавалось разглядеть что-нибудь даже вблизи. Десятиметровые волны и бешеный ветер, достигающий 7 баллов, снижали видимость до 5 миль при продолжительности светлого времени суток, не превышающей восемь часов, а в ночное время видимость вообще была нулевой.

И когда дни сливались в недели, не принося ни единого шанса выпустить хоть одну торпеду, усталость и напряжение стали овладевать всеми на борту лодки. Обжигающий холодный ветер хлестал по лицам вахтенных на мостике брызгами соленой воды, и часто волны полностью накрывали рубку лодки. Людей на мостике спасало от опасности быть смытыми за борт только наличие у них страховочных поясов, которыми они пристегивались к поручням мостика. И когда заканчивалась их вахта и они, полузамерзшие и измотанные, шли ко входу в рубочный люк, все, что они могли увидеть за время вахты, был лишь безжалостный шторм Северной Атлантики.

И даже во время, свободное от вахты, невозможно было отдохнуть по-настоящему в этой бешено раскачивающейся, как сошедший с ума маятник, лодке. Было трудно забраться в койку, чтобы задремать и наконец уснуть, поскольку, когда мышцы засыпающего расслаблялись, его тут же бросало либо вверх к подволоку, либо вниз. Несмотря на наличие достаточно высоких штормовых ограждений на койках, спящих людей часто выбрасывало из них или даже бросало с верхней койки одного борта на нижнюю противоположного. Эта борьба с беспощадной стихией напрягала нервы людей до предела, их тела и души испытывали болезненное ощущение крайней усталости. Обычно спокойные разговоры, даже между близкими друзьями, превращались в яростные споры, и людей подчас приходилось растаскивать, чтобы не допустить рукоприкладства. После чего они, ворча, возвращались к своим койкам, чтобы лежать там, глядя на холодную сталь подволока, отчаянно кляня все на свете.

Обычно тактичные и дружески настроенные офицеры и старшины становились невыдержанными и раздражительными. Шутки, которые до этого сглаживали острые ситуации, возникавшие на борту, совсем исчезли из обихода. Внутренность лодки уже не оглашал смех с тех пор, как все усилия людей были направлены на преодоление ежеминутных трудностей и крайнего дискомфорта. Даже вечно жизнерадостный и веселый Мор стал молчаливым, и его жизнерадостность была окончательно раздавлена жестоким штормом, превратившим лодку в стальное чистилище. И лишь командир сплачивал людей своей выдержкой и железной самодисциплиной. Казалось, он рассматривал беспощадное буйство океана всего лишь как досадное недоразумение, не более того.

Он стойко выполнял свои обязанности как внутри лодки, так и на мостике, четко и компетентно, и побуждал всех остальных поступать так же. Его исключительно спокойное поведение служило постоянным примером для всего экипажа, а несгибаемый моральный дух поддерживал всех.

И лишь один раз Кессельхайм, который в дополнение к своим основным служебным обязанностям выполнял еще и обязанности вестового, увидел командира потерявшим обычную выдержку. Он зашел в каюту Шульца и увидел его сидящим на краю койки с низко опущенными плечами и закрытым руками лицом. Когда Кессельхайм обратился к нему, Шульц приподнял голову и на его лице отразилось все напряжение и усталость этих адски трудных дней шторма.

Однако он так преуспел в искусстве маскировки своей усталости, что до этого момента Кессельхайму ни разу не удалось подметить, что трудности этого похода хоть как-то отразились на душевном состоянии командира.

Он с удивительной ясностью понял в этот момент, что первым принимал на себя всю тяжесть непосильной ноши их командир.

Никто, кроме Шульца, не понимал, насколько устала и отчаялась команда лодки, и просто молил Бога о том, чтобы им встретилось хоть какое-то вражеское суденышко. Он думал о том, что даже небольшая победа сразу же взбодрит экипаж и внесет хоть какой-то смысл в эти страдания, которые им приходилось переносить. Но несмотря на эти невыносимые условия, было бы жестоко вернуть их на берег, не дав потопить ни одного судна, чтобы как-то оправдать все эти мучения. Однако было трудно рассчитывать на то, чтобы увидеть какое-либо судно, не говоря уже о возможности его потопления.