Чтение онлайн

Валентина Николаевна распахнула дверь дальней комнаты.

— Сюда проходите. И, пожалуйста, побыстрее, надо успеть перебинтовать ее до прихода отца. Он может упасть в обморок.

Григорий положил Анну на диван и откланялся. От чая отказался.

Он вышел из квартиры, захлопнул за собой дверь и легко сбежал вниз. Сел в машину.

В квартире этажом ниже стоящий у окна худощавый старик проводил машину взглядом. Поправив тюль артритными пальцами, он обернулся к жене, смотрящей телевизор.

— Катенька, нашу соседку-заморыша уже на руках носят.

Старушка, в два раза меньше ростиком, чем муж, сделала громкость телевизора тише.

— Я просила тебя так девочку не называть.

Старик поморщился.

— Вот именно, что девочку. За восемь лет, что они здесь живут, она практически не выросла. А мне неприятно каждый день видеть инвалидку.

— Не повышай голоса, Стасик. — Семидесятилетняя Катенька откинулась к спинке кресла и улыбнулась. — А мне в ее присутствии всегда легче становится. Вот, например, сейчас я почувствовала, что она рядом, у меня суставы перестали ныть.

Стасик сел в соседнее кресло.

— Сначала ты потащила нас креститься в церковь на старости лет, а теперь еще и в мистику ударилась. Мы сейчас какой сериал смотрим?

— Не знаю, Стасик. Везде стреляют, предают, выручают любимых. Но ведь играют одни и те же. Я запуталась.

Лежа в своей комнате, Аня смотрела телевизор и тихонько плакала. Она впервые в жизни встретила настоящего мужчину, который с нею разговаривал как с женщиной и даже носил на руках.

В школе преподаватели обращались с нею как с маленькой. Друзей практически не было. Она дружила с Мариной, с которой вынуждена была сидеть за одной партой. О дружбе с мальчиками не могло быть и речи. Как девушку ее не воспринимали, на физкультуру она не ходила, было освобождение на всю жизнь. Она не могла пить алкоголь, зато очень хорошо училась. Как можно было с такой дружить?

Скорее всего, какой-нибудь отчаявшийся парень смог бы простить ей отличную учебу и заумные разговоры, но у нее грудь начала расти в одиннадцатом классе, а у Маринки к окончанию школы она разбухла до второго размера.

Дома Ане приходилось общаться с папиными друзьями, говорившими о физике и политике. Скука смертная, ей было не интересно ни то, ни другое, ей хотелось в клубы и на дни рождения. Она была два раза в клубе и пару раз на днях рождения и банкетах. Там ей становилось плохо, и она запиралась в туалете, испытывая головные боли и стыд за постоянную тошноту.

Мама советовала Ане поступить в авиационный или любой другой технический вуз, где большинство студентов юноши. И Аня даже доехала до МАУ. Но, увидев множество парней, закомплексовала до тошноты. Она реально оценила свое медицинское и психологическое состояние на каждой лекции и подала документы… на заочный факультет юридического института, где восемьдесят процентов студенток. Во время сессий происходило то же самое, что и в школе, девушки дружить с «занудой» не хотели, парни ею не интересовались.

В кинотеатре, куда ее устроила мама, она, в отличие от кассирш, никого не видела. А те каждую неделю меняли кавалеров, желающих знакомиться.

И вдруг такой необыкновенный случай.

Аня вытерла слезы и переключилась на музыкальный канал.

— Маша, тебя гаишник просит остановиться.

Голос Анны силой перетянул меня из Москвы в Зауралье. Я четко припарковалась на площадку поста ГАИ. Но все равно еще целую минуту я была там, с той болезненной девушкой, которая хотела быть счастливой.

Парень на дороге в сине-серой форме козырнул:

— Старший лейтенант Борисов. Ваши документы, пожалуйста.

Я машинально протянула водительские права с вложенным полтинником. Просмотр моих документов занял одну минуту.

— Все в порядке. Можете ехать.

— Спасибо.

Положив права обратно за зеркало над рулем, я не решалась завести мотор. Хотелось слушать и быть там, в той жизни. Но Анна молчала.

— А что было дальше, Аня?

— Потом расскажу, а то у тебя голова разболится.

— Уже… странное состояние. Как травки обкурившаяся.

— Сейчас пройдет.

Взгляд мой задержался на часах на зеркале заднего вида. Ничего себе! Три часа дня, а я не заметила. Вот и начинаешь верить в черные дыры. Щелк, и четырех часов жизни как не бывало.

— Маня. — Рука Кирилла легла мне на плечо. — Ты с утра ведешь, давай я сяду за руль.

«Правильно, — заурчал голубой голос номер два, — пусть проявляет заботу, привыкает». Оранжевый голос заставил мое плечо окаменеть: «Если этот сексуальный раздражитель оставит свою аристократическую лапу на твоем плече, мы сойдем с трассы через пять минут».

Руку Кирилла с моего плеча снял брат и захохотал мне в ухо.

— Машка, я с Кирюхой поспорил, что ты выдержишь до трех часов без обеда, а он был уверен, что только до часу. Я выиграл, так что его очередь вести. Тормозни вон у той харчевни, купим чего-нибудь пожевать.

Вот так, единственный братец испортил распрекрасное настроение. Кирилл просчитался в оценке моего аппетита, а совсем не горел желанием проявить внимание.

Мне почему-то стало так обидно, что я, предупредительно взглянув на Анну, тут же тормознула, отчего Толик и Кирилл влипли в передние кресла.

На трассе за Уралом мне нравятся не многолюдные кафе, а простые деревенские дома, на окне которых белеет бумажка с надписью «обеды». Останавливаешься напротив такого дома, сигналишь, из окошка выглядывает тетушка шестидесятого размера и машет рукой.

Заходишь в горницу, и в просторной кухне садишься за стол, покрытый белой скатертью, роль которой исполняет праздничная простыня. В окошко видна привязанная корова; с русской печки, размером в бронетранспортер, на гостей смотрят маленькие внуки и обязательная кошка.

Какие же здесь пельмени! Сказка! Бывают размером в два сантиметра, и глотаешь их один десяток за другим. А бывают не с мясом, а с жареной жирной рыбкой. Рыбка особая, не осетрина, но чем-то на нее похожая. И пельмени размером с пирожок. Съел три штуки, и дышать невозможно.

Под такие-то пельмени с рыбкой я и надралась сорокаградусной настоечки по самые брови. От обиды на брата. Отговорилась жарой, мигнула хозяйке, и пошла обедать в летнюю кухню. Аня, выказывая моральную поддержку, села вместе со мной во дворе.