Чтение онлайн

Борис отрицательно покачал головой.

— Ну, значит, женщина, — сделал заключение Рустам. — Это из-за Ники? С ней вроде будет все в порядке: я разговаривал с Девилсоном — он подтвердил, что ее состояние не внушает опасений. Судя по всему, она в порядке.

— Более чем, — мрачно сказал Борис.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Рустам.

Борис молча включил телевизор и вставил в видеопроигрыватель диск с записью. На экране появилась Ника. Лицо ее было бледным, отчего ее синие глаза казались еще больше. Камера находилась прямо перед ней: Ника лежала на больничной кровати, ее тонкие руки безвольно покоились поверх одеяла.

— Здравствуй, Борис, — сказала Ника. — Я знаю, что ты за меня переживаешь, поэтому я хочу тебя успокоить и сказать: со мной все будет в порядке. Мое физическое состояние удовлетворительное и врачи здесь все делают для моего полнейшего выздоровления.

Ника говорила, но ее лицо не отображало никаких эмоций, оставаясь безмятежно спокойным. Голос был бесцветным, глаза равнодушными. А ее бледность еще больше усиливала ее сходство с экспонатом музея восковых фигур.

— Это послание я отправляю тебе для того, чтобы сказать, что наши отношения не могут продолжаться дальше. Мы слишком разные люди, чтобы быть вместе. Разница в возрасте — это еще одна причина, по которой мы должны разойтись. Согласись: если бы не наше знакомство, я бы не попала в такую ситуацию, которая угрожала моей жизни, и не оказалась бы здесь.

Борис в четвертый раз смотрел эту запись, и его не оставляло чувство нереальности происходящего. Это походило на какую-то чудовищную мистификацию.

— Мы провели вместе немало приятных минут, но наши отношения не имели будущего, — продолжала она. — Ты сам это понимаешь.

Борис смотрел на экран телевизора и в очередной раз не мог себе поверить. Ника — это была его Ника, и вместе с тем это была не она. На некогда живом и милом лице — безжизненная маска, слепок с настоящей Ники.

— В моих воспоминаниях о тебе останется только хорошее, — закончила Ника. — Постарайся меня понять и не ищи встречи со мной. — Будь счастлив.

Запись закончилась, экран телевизора стал синим. Борис нажал на пульте кнопку выключения, и экран померк.

— Вот что я вчера получил, — сказал он.

Борис посмотрел на Рустама.

— Ну, что скажешь? — спросил он его.

— Да ровным счетом ничего. Просто теперь понятно, почему ты вчера так напился.

Рустам улыбнулся.

— По-твоему, это смешно? — спросил его Борис.

— Ничуть, — сказал Рустам. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но я тебя понимаю. Только скажи мне: тебе в этой записи ничего не показалось странным?

— Да какая теперь разница, — сказал Борис, — в этом городе теперь все стало странным. Мне дали отставку — вот и все дела.

— И все же, — настоял Рустам, — тебе эта запись не кажется странной?

— Странной? — спросил Борис. — В общем, ничего странного, если не считать того, что Ника сама на себя не похожа. Взгляд у нее какой-то не такой, но оно и понятно. Ее мать воспользовалась моментом: после такой операции даже здоровый мужик дал бы слабину, вот она Нику и дожала. Я, по ее мнению, для ее дочери не пара, и к тому же, мне кажется, она меня слегка ревнует.

— Вот ты логично все и объяснил, — сказал Рустам.

— А чем тебе такое объяснение не нравится? — спросил Борис.

— Слишком все логично, — сказал Рустам, — а я в последнее время не в ладах с логикой. Можно, конечно, объяснить состояние твоей девушки посттравматическим стрессом, но я уже видел вот такой отрешенный и пустой взгляд.

— Видел? — спросил Борис. — У кого?

— У моей жены, — мрачнея лицом, сказал Рустам. — Такое ни с чем не перепутаешь.

Так, подумал Борис, продолжение следует.

— Так ты думаешь, это… — начал Борис.

— Нейропсихическое программирование, — закончил за него Рустам, — или, как называют это в Институте, коррекция личности.

— Или зомбирование, — задумчиво сказал Борис.

— Можно это назвать и так, — согласился Рустам.

Борис встал с дивана и стал нервно ходит по комнате.

— Это идея Алисы, — сказал он. — Это она подговорила врачей прочистить дочке мозги.

Внезапно Борису в голову пришла одна мысль.

— Надо поговорить с Девилсоном, — сказал он. — Но не по телефону. Надо ехать в Институт. Ты на машине?

— Не торопись, — сказал Рустам. — Я думаю, что Алиса здесь ни при чем.

— Ага, — сказал Борис, — ни при чем. Да она меня терпеть не может.

— Так ревнует или терпеть не может? — спросил Рустам.

— Что-то среднее, — сказал Борис. — Я же по ее представлению до сих пор должен сохнуть только по ней.

— И все равно: я думаю, что твоя, так сказать, несостоявшаяся теща не причем. Ты в курсе, что в городе пропало около полсотни человек?

— Да, — сказал Борис, — мне комиссар что-то говорил.

— В основном это подростки: от двенадцати до восемнадцати лет, — сказал Рустам. — Все они регулярно ходили в танц-клуб, кстати, построенный на деньги Института, а до этого в свое время проходили сеансы психокоррекции. Пропали они позавчера вечером.

— Ну и что? — сказал Борис.

— А то, что сегодня утром их нашли. В старом городском парке.

— Где?! — спросил Борис.

— В старом парке, — повторил Рустам. — Их всех нашли в состоянии какого-то оцепенения. Дети, подростки — все они стояли на старой танцплощадке, сбившись в одну толпу, словно куча манекенов. Насколько я понимаю — это что-то вроде каталепсии: все показатели жизнедеятельности в норме, разве что пульс слишком редкий. Укладывали их в машины как дрова. Орбинск — город маленький: новости разносятся тут же. В парк понабежали чадолюбивые родители и, естественно, увидев своих отпрысков в таком состоянии, подняли вой. Но это продолжалось недолго. Они сложили два и два, вооружились, кто чем горазд, и двинулись штурмовать Институт. Их остановили еще на подходе. Слава богу, обошлось без стрельбы, но побитых хватает с обеих сторон. Там были и молодые девчонки, и парни — совсем подростки. Им тоже досталось. Среди них была и дочь нашего комиссара.

Борис вспомнил юную почитательницу основоположника коммунизма с томиком “Капитала” в руках.

— У нее сильное сотрясение мозга, — продолжал Рустам, — и закрытый перелом правой руки. Видимо, досталось дубинкой. К нам поступила в бессознательном состоянии и в себя до сих пор не пришла.

— Комиссар знает? — спросил Борис.

— Да, ему сообщили. Примчался в больницу на служебной машине с ревом и мигалками. Постоял немного над своей дочерью, вид у него был хуже некуда. Я близко не подходил, но мне показалось, что он плакал. Потом он так же сорвался с места, сел в свою машину, и, опять же, под сирену с мигалками умчался в неизвестном направлении. Его подчиненные до сих пор не могут нигде его найти. Дело плохо. Оцепление усилили и отодвинули от Института на три километра. Так что сейчас тебе туда не пробраться: разве что с боями. А час назад из города стали уходить люди. Все вывозят своих детей. Вполне возможно, что половина Орбинска уже опустела. И я не удивлюсь, если сегодня в городе введут комендантский час. Вот такие дела, — закончил Рустам.

— Ладно, ты меня убедил, — сказал Борис, — мчаться в Институт сломя голову сейчас бессмысленно. В таком случае, мы позвоним.

Борис стал шарить по карманам одежды, сваленной в кучу на стуле.

— Девилсон оставлял мне свою визитку, только вот куда я ее засунул…

Рустам сел в кресло и стал наблюдать, как Борис трясущимися руками перетряхивает свои карманы. Через несколько минут его поиски увенчались успехом.

— Вот она — нашел! — сказал он, торжественно достав из кармана джинсов смятый прямоугольник тонкого картона.