Чтение онлайн

Он накатил удушливой волной и обрушился на них подобно огромному, всесокрушающему тарану. Это был не просто страх, это был УЖАС с большой буквы. Страх распирал их изнутри и накатывал на них со всех сторон. Если бы страх можно было измерить по двенадцатибальной шкале, то этот СТРАХ набрал бы пятнадцать баллов по шкале Ласаля: ОН БЫЛ ВСЕОБЪЕМЛЮЩИМ. Каждая клетка их тела вопила от ужаса. Он был почти осязаем. Казалось, его можно было потрогать. С каждым новым вздохом их легкие вбирали в себя еще одну порцию страха, а их сердца с каждым сокращением перекачивали в вены еще одну порцию чистейшего адреналина. Борису хотелось вскочить и бежать куда-нибудь на край света, в любое место, туда, где можно было бы спрятаться от этой черной, все захлестывающей волны ужаса.

Борис повернул голову и посмотрел в перекошенное лицо комиссара. Цвет его лица стал землисто-серым, глаза были готовы выскочить из орбит, а волосы на голове, такое Борис видел первый раз в жизни, в полном смысле слова, стояли дыбом. Он что-то кричал Борису, но что именно, Борис не слышал. Страх висел в воздухе подобно шумовой завесе и, вибрируя на одной высокой ноте, закладывал уши плотным комом ваты. Комиссар вскочил на ноги, собираясь бежать, но Борису удалось повалить его на землю и подмять под себя. Ему самому сейчас больше всего на свете хотелось быть как можно дальше от этого места. Борис попытался знаками как-то успокоить комиссара, но вторая волна накрыла их с головой.

С этого момента Борис себя уже не помнил. Никаких мыслей в голове не было, все вытеснил САМЫЙ ОГРОМНЫЙ, ДО ПЕЧЕНОК ПРОБИРАЮЩИЙ, ПЕРВОБЫТНЫЙ УЖАС. Борис все сильнее вжимался в землю, как будто он хотел найти в ней спасение. Он уже ничего не видел, перед глазами была все та же черно-багровая пелена страха. Иногда на секунду из этой пелены появлялось чье-то лицо. Лежащий рядом человек, имени его Борис сейчас не вспомнил бы даже под угрозой расстрела, напоминал выброшенную на берег рыбу. Распахнутый рот лихорадочно хватал раскаленный воздух, а тело сотрясалось в эпилептических конвульсиях. Если Борис чего сейчас и хотел, так это умереть. Он надеялся, что за этой гранью бояться ему уже будет нечего.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Борис очнулся оттого, что по его ушам бил какой-то звук. Открыв глаза, он какое-то время смотрел в ночное безоблачное небо, и постепенно приходил в себя. Когда к нему вернулась способность что-либо соображать, Борис понял, что это ревет сирена тревоги на контрольно-пропускном пункте Института. Мысли в голове путались. Почти машинально он взглянул на часы. Оказывается, весь этот ужас длился не более пяти минут, но Борису показалась, что с его начала прошла целая вечность. Он посмотрел на кисти рук: они были покрыты какой-то коркой и почему-то болели, глубоко под ногти набилась земля. Похоже, он пытался руками вырыть себе убежище, но высохшая окаменевшая земля лишь разодрала в кровь его пальцы. Сирена продолжала еще надрываться, когда сквозь ее рев до Бориса донесся звук одиночных выстрелов. Он взглянул на комиссара: тот еще находился в нокауте, но его лицо начинало приобретать нормальную окраску. Борис решил оставить комиссара здесь, а самому провести разведку и посмотреть, что происходит на проходной. Короткими перебежками под прикрытием деревьев он подобрался к месту находящемуся прямо напротив главного въезда. Никакой охраны у ворот, ни позади них, нигде рядом Борис не заметил. За забором опять раздались выстрелы, на этот раз очередью. Едва Борис приготовил к стрельбе свою винтовку, из-за ворот на большой скорости вылетел армейский джип, набитый солдатами, и помчался в сторону города. Через несколько секунд, буквально следом за ним проследовало несколько тяжелых грузовиков, до отказа забитых американскими коммандос. Мест в кабине и кузове не хватало, и те, кто не смог втиснуться внутрь, гроздьями висели на подножках. Солдаты уходили в явной спешке, которая больше походила на бегство. Борис вернулся обратно к комиссару. Тот уже пришел в себя и недоуменно озирался по сторонам. Выглядел он почти сносно, если бы не одно “но”: теперь он был абсолютно сед. Седыми стали даже его усы. Борис открыл предусмотрительно захваченную фляжку с водой и подал ее комиссару. Комиссар запрокинул фляжку, и кадык его зашелся ходуном. Наконец он напился.

— О, господи! — сказал он, оторвавшись от фляги. — Что произошло? Я думал, это конец света.

— Не знаю, — сказал Борис. — По-видимому, какое-то излучение. Кто-то очень не хочет, чтобы мы здесь оставались.

— Сволочи! — всхлипнул комиссар. — Ублюдки! Если они способны на такое, то что они могли сделать с нашими детьми?!

Борис подумал о Нике.

— Один бог знает, Серафим, — сказал он, — что они вложили в их головы. Они, конечно, сволочи, но это ваша вина. Ваши дети немного выросли, и вы решили, что они уже не нуждаются в вашем внимании, что теперь можно пожить и для себя. И вот кто-то стал прилагать все силы для собственного обогащения, кто-то вплотную занялся карьерой, а кто-то стал переустраивать свою личную жизнь. Вы сами не заметили, как отдалились от своих детей. Вы стали своим детям чужими, а они этим просто воспользовались.

— Но зачем? — спросил комиссар.

— Зачем? — переспросил Борис. — Кто их знает? Например, чтобы создать из них поколение сверхлюдей. Идея сама по себе не нова. Во все времена и во все века различные правители пытались создать свое поколение суперменов: при помощи науки — как это делается сейчас; при помощи магии — как это было в средневековье, или при помощи промывки мозгов — как это было при Третьем Рейхе. Правда, никто так и не смог довести это дело до конца, хотя понятия о сверхчеловеке во все века мало чем отличались друг от друга. Дети, даже если они уже большие, самый удобный материал для создания суперменов. Супермен — это такой ублюдок, без страха и совести, не знающий жалости или других чувств, чьи воля, желания и поступки не подчиняются никаким ограничениям. И самое главное, он должен быть равнодушным или, лучше, совсем без души. Не надо переделывать все человечество: достаточно обработать наших детей, а потом…

Что будет потом, Борис договорить не успел. Над Институтом опять вспыхнуло зеленое марево, и тут же окружающий их мир стал другим. Небо, луна, деревья и все вокруг стало черно-зеленым. Небоскреб Института превратился в средневековую башню, шпиль которой терялся в грозовых, болотного цвета облаках. Следом за вспышкой по ушам ударил все тот же мистический звук. Комиссар с испугом втянул голову в плечи.

— Вот черт! — сказал он. — Так и кондратий может хватить. Что происходит?

— Вот это мы и должны выяснить. Похоже, охраны мы можем больше не опасаться.

— А где же доблестные американские вояки? — спросил комиссар. — Где эти храбрецы? Дали деру?

— Вот именно, — сказал Борис. — Ну, так мы идем?

Комиссар поднялся с земли.

— La gard meurt et ne se rend pas, — преувеличенно бодрым тоном сказал он. — Гвардия умирает, но не сдается!

Борис постучал по стоящему рядом дереву.

— Не каркай, фратер, тебя семья дома ждет.

— Жену я отослал в деревню, — помрачнев, сказал комиссар. — А дочка в больнице.

— Она поправится, — сказал ему Борис, — и все будет хорошо. Но ты должен быть осторожен.

Борис проверил все имеющееся у него оружие: передернул затвор, дослал в патронник патрон и поставил его на предохранитель. Комиссар со своим оружием сделал то же самое. Борис перекинул через голову ремень карабина, на плечо повесил “Винторез”, а пистолет-пулемет заткнул за пояс. Гранаты он подвесил у пояса — он был готов к бою. Борис посмотрел на комиссара.

— Ну, что, пошли? — сказал он.

В свете ядовито-зеленой луны деревья и трава на территории Института казались искусственными, как будто бы сделанными из пластика. Борис с комиссаром продвигались медленно и, чтобы не напороться на пулю какого-нибудь спятившего солдата, останавливались через каждые двадцать метров. Поднявшийся ветерок шелестел пластмассовой листвой и еще не оправившийся от психической атаки комиссар вздрагивал от каждого шороха. От центральных ворот до башни Института было около километра. Первые сто метров они прошли без особых приключений. Еще через сто метров, Борис заметил, что земля под ногами стала какой-то мягкой, и ноги буквально проваливаются в вязкую почву. Идти стало труднее, а легкий ветерок стал обжигающим: Борис прикинул, что температура воздуха была сейчас никак не менее ста двадцати градусов. Комиссар из бледного стал багрово-красным. Он пыхтел как старый паровой локомотив и обливался потом.

— Такое ощущение, что кто-то просто не хочет нас сюда пускать, — пожаловался он Борису.

— Серафим, если ты ожидал, что нас тут примут с распростертыми объятьями, то ты еще наивней, чем я думал, — сказал Борис.

Через пять минут они ели выдирали ноги из почвы, которая уходила из-под них как зыбучий песок. Комиссар предложил сделать короткий привал: все-таки со времени его волонтерства в Иностранном легионе он стал лет на двенадцать старше и килограммов на тридцать тяжелее.

— Только не думай присаживаться на траву, — сказал ему Борис. — Для твоего здоровья это может оказаться чревато осложнениями.

Чем ближе они были к Башне, тем сильнее менялся окружающий их ландшафт. Происходящие метаморфозы происходили быстро и вместе с тем незаметно. Борис обратил внимание, что травяной покров стал совершенно другим. На первый взгляд, это была самая обыкновенная трава, но теперь каждая травинка заканчивалась маленьким жалом, похожим на жало скорпиона. Обыкновенные полевые цветы до неузнаваемости изменили свой внешний вид и, приняв экзотические формы, распространяли странный одуряющий аромат, от которого начинала кружиться голова. Деревья обросли шипами и, протянув свои корни ближе к поверхности, цепляли незваных гостей за ноги. Им явно были здесь не рады. Передохнув, они собрались двигаться дальше, когда комиссар, вытянув руку, сказал севшим от волнения голосом: