Чтение онлайн

– А… когда? – тихо спрашиваю я, пытаясь вспомнить, что такое «хоспис».

– Послезавтра, – отвечает она мне, чему-то улыбнувшись. – Тебя выпишут, а реабилитацией займётся хоспис. Незачем…

Я понимаю, что она хочет сказать – незачем место занимать, ведь я – никто. Мне четырнадцать лет, а жизнь моя уже закончена. У меня совсем нет жизни, потому что я почти беспомощная и никому не нужная. Даже в бордель не возьмут с такой чувствительностью. Значит, моя судьба… А какая у меня теперь судьба? Я не знаю, я просто хочу, чтобы меня не было. Мне бы шанс начать всё сначала или хотя бы вылечить ноги, я бы тогда! Я бы им всем! Я бы…

Тётка уходит, а я тихо плачу в подушку. Скоро придут медсёстры и будут делать очень болючие, хоть и ненужные уколы. Ненужные, потому что меня выписывают, а болючие, потому что им так нравится, а бить меня они не могут – за следы их накажут. Мне остаётся только смириться и надеяться на то, что однажды я смогу всё начать сначала. Может быть, всё-таки вылезти в окно?

Нет, это очень плохая мысль, потому что если спасут, то отправят в психушку навсегда, а психушка хуже любого детдома – оттуда нет выхода. Даже теоретически нет никакого выхода, отчего мне хочется горько плакать, потому что жить такой не могу, но в психушку не хочу.

Почему я вдруг так меняюсь? Кажется, только вчера всех ненавидела, а сейчас мне просто всё равно. Думаю, это из-за того, что со мной не разговаривают и мстят. Я, кажется, просто теряю волю к жизни. Может, попробовать связаться с кем-то из девок? А толку-то? Чтобы они поржали? Да пошли они все! Все пошли, все! Ненавижу гадов!

Если бы не эта школа, не предки эти приёмные, я, может, не была бы такой злой! Это они во всём виноваты, они меня такой сделали, они заставили меня быть зверем! Я зверь и очень плохая девочка, за что поплатилась и ещё не раз… Но я не виновата, потому что это они! Они меня такой сделали! Это их надо бить! Это им надо делать больно! Им мстить, им, а не мне!

Я была ребёнком, а меня лупили дома, лупили в школе, чего они ожидали? Розового пупсика в конце? Вот я и озверела! Да! Это всё они-и-и-и…

Я не просто плачу, я вою, потому что ничего изменить нельзя. Я вою, сжимаясь, потому что сейчас меня будут бить, но реву в голос. Кто-нибудь, отомстите за меня!

С пожеланием поскорей сдохнуть медсёстры провожают меня из больницы. Я бы и сама рада, но просто нет такой возможности. Спустив меня вниз, сажают в кресло машины скорой помощи, докторов в которой нет, как и маячков. Это просто машина для перевозки, и всё, тут ничего срочного быть не может, о чём мне водитель и сообщает.

– Решишь сдохнуть, – говорит он, – просто в морг отвезу, и всё.

– За что? – тихо спрашиваю его, но он меня не слышит или игнорирует.

Машина резко берёт с места, отчего меня укачивает почти моментально, но я прижимаюсь к креслу, в котором меня мотыляет, как в блендере. Я не понимаю, за что со мной так обращаются даже незнакомые люди – как будто я прокаженная, или на мне написано: «Очень плохая девочка – пни её!». Не может же так быть, чтобы вообще все стремились мне отомстить! Такого же не может быть… Или… может? И теперь так будет всегда?

Я представляю себе, что теперь навсегда буду одна, среди равнодушия, злых слов и ненависти, и чувствую, что сейчас в обморок упаду. Я стараюсь с собой справиться, но почему-то не могу, и свет выключается. Просто всё исчезает, но в следующее мгновение чувствую сильный удар по лицу, от неожиданности распахивая веки. Машина стоит, надо мной обнаруживается дородная тётка в грязно-белом халате, смотрящая на меня со странным выражением в глазах.

– Так что, везти в морг? – доносится откуда-то радостный голос, в котором я спустя мгновение узнаю водителя.

– Поживёт ещё, – хмыкает эта баба, затем оборачивается и командует. – Вези в четвёртую, там разберутся, куда её.

Это точно кто-то заплатил! Кто-то им всем заплатил, чтобы они меня ненавидели, потому что не может такого быть! Люди не могут быть такими… Такими… Не могут быть! От этих мыслей я начинаю плакать, но это никого не беспокоит. Кажется, совсем никого, при этом водитель, пересаживая меня в коляску, сильно, до боли, сжимает руками… грудь, отчего я взвизгиваю.

Затем я как-то очень быстро оказываюсь внутри. Голова кружится, сердце стучит, кажется, где-то в горле, я плачу, потому что больно очень водитель сделал. Но он меня передаёт какой-то тётке, а я… Я готовлюсь к тому, что будет больно, но совсем не ожидаю того, что происходит затем.

– А вот тут у нас Машенька, – фальшиво улыбается какая-то тётка. – За Машеньку хорошо заплатили, – добавляет она, – поэтому у неё будут особые условия.

Я знала! Знала, что они не просто сволочи, а за деньги! Что теперь со мной будет? Что? Тётка везёт меня по коридору, показывая палаты, в которых умирают дети, но при этом рядом с ними родители. Гладят, играют, ласково разговаривают… Мне показывает эта тётка, тихо комментируя:

– А вот тут у нас Танечка, – сообщает она мне с улыбкой. – Ей осталось жить не более недели, но родители её всё равно любят, видишь?

– Не надо… – прошу я её, понимая, что просьбы тщетны.

– Надо, маленькая гадина, надо, – с такой же ласковой улыбкой отвечает мне тётка. – У тебя впереди будет много боли, совсем, как у неё, но вот любить тебя некому.

– Нет… Нет… Нет… – шепчу я, понимая, что приговорена.

Я никогда отсюда не выйду, потому что они сведут меня с ума. Наверное, именно за это им заплатили, поэтому выхода нет, и умереть раньше времени не позволят, а потом отравят каким-нибудь медленным ядом, чтобы я подольше умирала. Если заплатил Васька, тогда точно так и будет.

А меня возят и показывают детей, у которых нет будущего, зато есть родители, любящие их. В глазах взрослых людей – боль за малышей и за тех, кто постарше, а я вспоминаю себя и своё детство, понимая: такого у меня не было и не будет никогда, отчего сердце постепенно наливается болью. Просто болью осознания… Потому что сейчас я ясно вижу то, что всегда было словно отделено от меня мутным стеклом.

Я очень плохая девочка и понимаю это сейчас, но, по-моему, так меня мучить – это не наказание, это именно мучение. Как фашисты…

Но вот коляска доезжает до последней комнаты, и меня завозят туда. Вот тут есть странность – другие палаты одноместные, а тут уже кто-то есть. Я не вижу, кто это, потому что слёзы застилают мои глаза. Я плачу не переставая, поэтому почти ничего перед собой не вижу. А тётка, обдавая меня запахом сигарет, от которого сильно тошнит, грубо и бесцеремонно перекладывает меня на кровать.

– Вот тут ты и будешь жить, – её голос полон злорадства. – Прямо рядом со своей лучшей подругой. Вам обеим будет не так скучно.