Чтение онлайн

Лучшей подругой? Но у меня нет таких, да и вряд ли кто-то из школьных девок вообще мог бы сюда попасть, так что это, скорее, издёвка. Кого они могли так назвать? У меня даже мыслей нет. Проинформировав меня о времени кормления, тётка уходит, а я утыкаюсь в подушку, чтобы пореветь. В голове нет ни одной мысли, только один вопрос: за что?! За что со мной так? Я же… Я же… И тут перед глазами встают Лерка, Танька, тот пацан-очкарик… Они проходят перед моими глазами длинной чередой, а ряд замыкает Карина. Картины унижений, крови, избитых девчонок, молящих о чём-то, ввинчиваются в мой мозг всё сильнее, всё больнее, отчего я почти теряю связь с реальностью.

Мне больно, очень больно, я хочу вырвать эту память… Воющая под ремнём Лерка… Стоящая на коленях обоссаная голая Танька… размазывающая кровь по лицу Ларка… И… И… И… Это всё я? Я натворила? Я?! Не-е-е-ет! И тут свет резко выключается.

Я открываю глаза, желая взглянуть на соседку, и тут же об этом жалею. На кровати, устремив глаза в потолок, неподвижно лежит… Карина. Нет! Не надо! Убейте лучше! Не надо! Увидев её, я кричу, кричу изо всех сил, желая, чтобы кто-то пришёл, заслонил от меня её, что-то сделал! Но никто не приходит, как будто во всём хосписе не осталось людей. А я кричу, срывая горло…

Мой крик эхом отдаётся в палате, где нет никого, кроме меня и ни на что не реагирующей Карины. Она просто смотрит в потолок, и всё, никак ни на что не реагируя. На мгновение мне кажется, что она умерла, но это не так, я даже хотела бы, чтобы она умерла, но самостоятельно сейчас я ничего не могу – руки слишком слабые. Единственное, что мне остаётся – это кричать…

Меня хотят свести с ума, я очень хорошо вижу это, но ничего не могу поделать, потому что теперь я абсолютно беспомощная, как будто приговорённая к медленному умиранию. Мне даже начинает казаться, что кто-то смотрит на меня через глазок в двери и радостно улыбается, видя мои мучения.

***

– Ты, наверное, думаешь, почему с тобой поступили именно так? – слышу я знакомый голос.

Васька вальяжно входит в комнату. Меня только что обмыли, поэтому под одеялом я – в чём мать родила, подгузник нацепят потом, и Васька, похоже, это знает. Может, и обмыли меня именно для него… Он подходит к Карине, гладит её по голове и поворачивается ко мне, глядя так, что мне становится страшно.

– Пока ты была усыновлена, моему бате ты была неинтересна, – объясняет мне Васька. – Поняла, сестрёнка? – с издёвкой произносит он.

– Сестрёнка? – удивляюсь я, понимая теперь, в чём интерес за меня платить.

– Ты – ублюдок моего отца, – продолжает парень, резко дёргая одеяло, отчего я предстаю перед ним совершенно обнажённой. – Какая краля! – восхищается он. – Твои опекуны нарушили договор, в чём раскаиваются. В бетоне. А вот ты-ы-ы…

Меня убьют. Я понимаю это очень хорошо – лишние наследницы его отцу точно не нужны, а ведь меня можно использовать…. Васька подходит и по-хозяйски сгибает мои ноги так, чтобы открылось сокровенное. Я понимаю, что он видит, тянусь руками прикрыться, но он с размаху бьёт меня по лицу.

– Отцу пофигу, как ты сдохнешь, – произносит Васька. – Поэтому он просто дал бабла, чтобы ты не поганила воздух. Как ты думаешь, тебя кто-нибудь спасёт?

Я знаю, что спасения нет, как и понимаю то, что сейчас будет, но внизу у меня нет чувствительности, поэтому ему вряд ли будет интересно самому. Но тут я вспоминаю, как пацаны на шутки про писюны реагировали, и улыбаюсь сквозь слёзы. Васька явно звереет, судорожно расстёгивая штаны.

– И всего-то? – как можно более насмешливо заявляю я. – Член у гнома одолжил?

– Ах ты, гадина! – взъярившийся Васька бьёт меня в лицо, потом что-то хрустит в груди под его кулаком, потом… не помню.

Когда я снова открываю глаза, никакого Васьки нет. Всё тело болит, и дышать ещё больно. Сделал ли он что-то со мной, я не знаю, мне, в общем-то, на это наплевать. Я теперь понимаю, за что со мной поступают именно так. Дело вовсе не в Карине, которая не подаёт признаков жизни. Дело в том, что я могу претендовать на наследство, вот и всё. Поэтому здесь я умру, и последние мои дни будут очень болезненными.

Эти мысли наталкивают на воспоминания. Сколько себя помню, я не была особо любимым ребёнком. Прилететь могло по любому поводу, поэтому я быстро научилась прятаться. Ну а потом, когда подросла, научилась отбиваться, хоть и понимаю, что со мной дрались не в полную силу. Тот факт, что родаки даже опекунствовали за деньги, меня ничуть не удивляет. Разве может что-то удивить в наше время?

В школе мне пришлось выгрызать себе место под солнцем, но вот когда я стала просто жестокой стервой, я не понимаю. Карину можно было оставить в покое, да и Лерку так избивать никакого повода не было. Наверное, я действительно бешеная, поэтому всё правильно. Ведь бешеных животных убивают, вот и меня теперь убьют. Сначала будут долго и часто бить, чтобы с ума сошла, а потом усыпят… или утопят… Интересно, как меня будут убивать? Как-нибудь изощрённо, или просто инъекцией какой-нибудь? Помню, где-то читала, что это можно довольно просто сделать, если пациент недвижим…

Открывается дверь, в комнату заходит толстая злая тётка с подносами. Сейчас будет обед… Помои какие-то вместо супа, каша, хлеб, чай… Я уже привыкаю и к такой еде, и к ожиданию смерти, в перерывах разговаривая с Кариной, хотя я и знаю – она меня не слышит. Я уже всё знаю… Меня не слышат, не понимают, и я обречена, потому что выхода нет.

Ожидание смерти становится таким невыносимым, что я, кажется, уже желаю, чтобы всё скорее случилось. Время сливается в одну бесконечную серую полосу, которую нечем заполнить, разве что чтением, но книга здесь одна – Библия. Вот её я и читаю, просто чтобы не думать ни о чём. Но совсем ни о чём не думать не получается. Иногда мне кажется, что, может, я умерла уже – ещё там, в больнице – и попала в ад за свои грехи… И здесь я, забытая всеми, буду пребывать вечно… Но медсёстры обо мне не забывают, они приходят каждый день, принося боль. И эта боль показывает, что я жива. Кажется, пути отсюда нет, как нет и выхода, поэтому я просто смиряюсь и застываю в ожидании смерти.

Смерть тем не менее приходит не ко мне. Ночью умирает моя соседка, имени которой я уже не помню. Я и своего имени не помню уже, кажется, потому что меня называют «трупиком» и «тварью». Её надолго оставляют мёртвую на кровати, не стремясь быстро увезти, но тут что-то случается, отчего все начинают активно бегать, да так, что даже забывают мне принести боль вместе с завтраком. Не знаю, с чем это связано…

Ответ приходит после обеда вместе с представительным мужчиной лет сорока, наверное. Увидев его, я вздыхаю. Мужчина ко мне может прийти с одной целью, по-моему, поэтому я стаскиваю руками тонкое одеяло, чтобы спрятать в нём лицо. Васька, когда бил, кажется, мне рёбра повредил, потому что с тех пор дышится мне не очень, но это неважно, по-моему. Так вот, вошедший внимательно смотрит на меня, понимая то, к чему я готова, вздыхает, молча поворачивает на бок и начинает орать.

Через час я уезжаю из хосписа, в котором полно мусоров. Но мне это всё равно, потому что ничего хорошего от жизни я не ожидаю. Права я или нет, покажет время, однако даже разговаривать у меня сил нет. Вообще ни на что нет сил, только на то, чтобы смотреть в окно.

На этот раз водитель очень вежливый и предупредительный. Он гладит меня по голове, сажая в кресло и пристёгивая, отчего я с недоверием гляжу на него. Водитель вздыхает и везёт меня, при этом ведя машину как-то очень осторожно. Я не знаю, почему он со мной так обходится, да и куда мы едем, я не знаю.