Чтение онлайн

Однажды вечером мы сидели на стареньком диванчике в его крохотной каморке при мастерской. Пили чай с мятой, купленной у бабушек на рынке.

— Рукопись твою читал еще раз, — сказал Халид неожиданно. — Тот отрывок, что ты дала. Сильно. Мой друг, Саид, который в типографии работает, прочитал — аж прослезился. Говорит, у них начальница такая же была, жизнь сломала мужику.

Я смутилась. Делиться текстом с Халидом было одно. Но чтобы кто-то еще… Это было как выставить душу на всеобщее обозрение.

— Не надо было показывать…

— А почему? Правда же. И написано честно. Людям такое нужно. Чтобы знали — они не одни.

— А если узнают, что это про меня? Про нашу семью?

— Узнают — значит, судьба. И пусть знают. Ты же не соврала ничего. Все как было.

Он был прав. Но страх все равно сидел глубоко внутри. Страх осуждения, пересудов, жалости. Я ненавидела жалость больше всего.

Через несколько дней позвонил Руслан Беков. Голос его звучал оживленно.

— Алия, привет. Новости есть. Мой знакомый в издательстве заинтересовался вашей историей. Говорит, рынок сейчас такой литературы требует — правдивой, жесткой, про наши реалии. Хочет встретиться. Обсудить.

У меня перехватило дыхание.

— Встретиться? Со мной?

— Ну да. Он редактор. Серьезный мужик. Говорит, нужно немного доработать текст, привести в литературный вид. Но основа — мощная. Готовы?

Я посмотрела на свой блокнот, лежащий на столе. На обложке были пятна от чая и пометки на полях. Это была часть меня. Отдать ее в чужие руки…

— Готовы, — сказала я, пересилив дрожь в голосе.

— Отлично. Договоримся на следующей неделе. Я буду с вами, если нужно.

Я поблагодарила и положила трубку. Руки дрожали. Это было по-настоящему страшно. Страшнее, чем идти в суд. Потому что в суде я защищалась. А здесь — открывалась.

В пятницу я поехала в село. Новый дом уже обрел форму. Стены оштукатурены, вставлены окна, положен черновой пол. Отец встретил меня на пороге в запыленных рабочих штанах, но с сияющими глазами.

— Заходи, смотри. Комнату твою уже грунтовкой покрыли. Завтра красить будем. Какой цвет хочешь?

Я прошлась по пустым, светлым комнатам. Эхо гулко отдавалось от стен. Здесь еще не было памяти. Ни хорошей, ни плохой. Чистый лист.

— Не знаю. Что-нибудь светлое. Теплое.

— Сделаем, — кивнул он. — Мать с Эльвирой в старом доме, вещи перебирают. Решаем, что брать, что нет. Иди к ним, помоги.

Я пошла по знакомой дороге к старому дому. Он стоял такой же, каким был всегда, но теперь казался меньше, каким-то поникшим. Как будто знал, что его скоро покинут.

Внутри царил хаос. Коробки, сумки, разбросанные вещи. Мама, закутанная в старый платок, сидела на полу посреди гостиной и перебирала фотографии. Эльвира стояла на стуле, снимала со стены ковер.

Увидев меня, мама улыбнулась устало.

— Приехала, хорошо. Помоги разобрать эту гору. Решаем — что в новый дом брать, что продать, а что и вовсе выбросить.

Я присоединилась. Мы молча перебирали вещи. Старую посуду, книги, постельное белье. Каждый предмет вызывал воспоминание. Вот тарелка, с которой мы ели в детстве. Вот книга, которую читала вслух бабушка. А вот…

Я наткнулась на маленькую шкатулку. Знакомую. Ту самую, в которой когда-то лежали наши с Эльвирой детские сокровища. Я открыла ее. Пусто. Только на дне валялась одна старая, потертая стекляшка — синяя, в форме сердца. Я взяла ее в руки. Помнила, как мы нашли ее на дороге, когда были маленькими. И как делили — кому достанется. В итоге решили хранить вместе.

Эльвира слезла со стула, подошла. Увидела стекляшку в моей руке. Ее лицо дрогнуло.

— Помнишь?

— Помню.

— Жалко было отдавать тебе. Всегда хотела ее себе. Из-за этой ерунды чуть не подрались.

— А потом договорились — неделю у меня, неделю у тебя.

Мы улыбнулись друг другу. На мгновение вернулись в то время, когда были просто сестрами. Без мужчин, без лжи, без предательства.

— Бери, — сказала Эльвира тихо. — Пусть будет у тебя.

— Нет. Это наше. Оставим здесь. В старом доме. Пусть остается.

Я положила стекляшку обратно в шкатулку и поставила ее на полку. Не в коробку для переезда. А туда, где ей и место — среди памяти о детстве.

Работали до вечера. Накопили три коробки — на выброс. Старый хлам, ненужные тряпки, сломанные вещи. Вынесли во двор. Отец подошел, посмотрел.

— Сжечь что ли?

— Давай, — сказала мама. — Старое пусть сгорит. Новому место освободит.

Он развел небольшой костер в дальнем углу двора. Мы по очереди бросали в огонь ненужные вещи. Пламя жадно лизало старые ткани, бумаги, пожирало прошлое. Мы стояли вчетвером и смотрели, как горит наша старая жизнь. Никто не плакал. Было какое-то странное, торжественное спокойствие.

Когда огонь стал угасать, отец сказал:

— Завтра начнем перевозить мебель. Что нужно. А послезавтра… можно будет заходить жить.

Мы молча кивнули. Возвращаться в старый дом на ночь уже не хотелось. Он был как скорлупа, из которой мы уже выросли.

Вечером мы сидели на веранде нового дома — еще без мебели, на принесенных ящиках. Пили чай, купленный вскладчину в соседнем магазине. Было тихо. Только сверчки стрекотали в траве.

— А что с твоей книгой? — спросил вдруг отец. — Руслан звонил, рассказывал.

Все посмотрели на меня. Эльвира опустила глаза.

— Встреча с редактором на следующей неделе. Посмотрим.

— Надо печатать, — твердо сказал отец. — Пусть люди знают правду. Не только про нашу семью. А про то, как ложь все портит. И как важно держаться за правду, даже если она жжет.

Я смотрела на его серьезное лицо, освещенное светом от лампы, и чувствовала гордость. Не за себя. За него. За то, что он смог измениться. Принять правду, какой бы горькой она ни была.

— А я… я могу помочь, — тихо сказала Эльвира. Все обернулись к ней. — Я могу… рассказать. Со своей стороны. Если нужно. Чтобы картина была полной.

Ее предложение повисло в воздухе. Это был огромный шаг для нее. Добровольно выставить свою боль и свой стыд на всеобщее обозрение.

— Тебе не обязательно, — сказала я.

— Хочу. Чтобы все поняли… как это бывает. Как зависть и слабость могут человека сломать. Может, кто-то, прочитав, остановится. Не сделает того, что сделала я.

Мама протянула руку и погладила ее по спине. Отец кивнул, одобрительно, сурово.

— Хорошая мысль. Но подумай еще. Это навсегда.

— Я уже все обдумала.