Чтение онлайн

В общем, неслабая такая фигура. Желябов вместе с Ульрикой Майнхоф спокойно могут отдыхать. Да и сам Карлос-Шакал. Но, действительно, судьба упасла Луи-Наполеона от его предполагаемого изобретения. Было так, что в вихрях революции у Бартелеми имелся соперник не меньшей, чем он, отчаянности, начальник второй знаменитой июньской баррикады в предместье Сен-Антуан, бывший флотский офицер Курне (Frederic Constant Cournet). Друг друга они, конечно, страшно ревновали, но до определенного момента и в июньских схватках, и на каторге, и в эмиграции пути их не пересекались. Тем более — один коммунист-бланкист, другой партизан "красного республиканца" Ледрю-Роллена, кафе разные, революционные клубы разные, бабы разные, можно и век не встречаться.

Но вот именно тогда, когда Бартелеми готовил оружие против крупного зверя, вышло так, что длинный язык Курне, обидчивость Бартелеми и французские понятия о чести вывели их не на баррикады — а к барьеру. Опять сошлюсь на Александра Иваныча: "Бартелеми познакомился в Швейцарии с одной актрисой, итальянкой, и был с нею в связи. "Какая жалость, — говорил Курне, — что этот социалист из социалистов пошел на содержание к актрисе". Приятели Бартелеми тотчас написали ему это. Получив письмо, Бартелеми бросил свой проект ружья и свою актрису и прискакал в Лондон".

Там он в качестве посредника посылает к Курне за объяснениями известного немецкого эмигранта, коммуниста Виллиха, будущего бригадного генерала армии Гранта. Того самого, под чьим командованием служил в время революционных походов 48 года широкоизвестный Фриц Энгельс из Бармена, впоследствии удачливый текстильный фабрикант, а также военный теоретик и философ-любитель. Тут я опять передаю микрофон Герцену, хорошо знакомому и с Виллихом, и с Бартелеми, и со всей этой историей.

Виллих отправился к Курне; твердый, спокойный тон Виллиха подействовал на "первую шпагу";… на вопрос Виллиха: "уверен ли он, что Бартелеми жил на содержании у актрисы?" — Курне сказал ему, что "он повторил слух — и что жалеет об этом",

— Этого, — сказал Виллих, — совершенно достаточно; напишите, что вы сказали, на бумаге, отдайте мне, и я с искренней радостью пойду домой.

— Пожалуй, — сказал Курне и взял перо.

— Так это вы будете извиняться перед каким-нибудь Бартелеми, — заметил другой рефюжье, взошедший в конце разговора,

— Как извиняться? И вы принимаете это за извинение? — За действие, — сказал Виллих — честного человека, который, повторивши клевету, жалеет об этом.

— Нет, — сказал Курне, бросая перо, — этого я не могу.

— Не сейчас же ли вы говорили?

— Нет, нет, вы меня простите, но я не могу. Передайте Бартелеми, что я "сказал это потому, что хотел сказать".

— Брависсимо! — воскликнул другой рефюжье.

— На вас, милостивый государь, падет ответственность за будущие несчастья, — сказал ему Виллих и вышел вон. Это было вечером; он зашел ко мне, не видавшись еще с Бартелеми; печально ходил он по комнате, говоря: "Теперь дуэль неотвратима! Экое несчастье, что этот рефюжье был налицо".

На дуэли Бартелеми убил Курне. Британский суд сделал скидку на дикие представления французов о чести. И оставшийся в живых дуэлянт, и секунданты отделались двумя месяцами тюрьмы. Но в Швейцарию Бартелеми к своей подруге и к своей шайтан-машине не вернулся. Он остался в Лондоне, Герцен намекает, что каких-то кровавых планов, связанных с Парижем и императором, он не оставил — но покинуть Англию ему не было суждено. В следующем году он по неясным причинам убил своего квартирохозяина, затем соседа, пытавшегося его задержать — и был, конечно, повешен за эти убийства, так и не избавив Францию от тирана. Кроме "Былого и дум" упоминание об этой мрачной истории можно найти у Гюго в "Отверженных", в начале 5 части, там, где Жан Вальжан разыскивает Мариуса, а автор переносится мыслями на шестнадцать лет вперед к июньским дням Сорок Восьмого.

Вот вам и бифуркация. Представьте себе, что этот самый другой рефюжье, назовем его на первый случай ситуайен Дюваль, выходя из своей каморки, чтобы тащиться пехом на другой конец Лондона к ситуайену Курне, встречает на лестнице черного кота. Француз, да еще атеист из красных республиканцев, обязательно должен быть в глубине души суеверным, носить, скажем, глубоко в кармане заячью лапку на счастье. Своего опыта в этой области у меня нет, но их собственной французской худлитературе я всецело доверяю. Увидев, стало быть, кота, наш ситуайен разворачивается назад, возвращается в свою комнату и, вместо бесцельного хождения по городу, весь день трудолюбиво сочиняет письмо русскому социалисту Герцену с просьбой о воспомоществовании. К разговору Виллиха с Курне он из-за кота не попадает, так же, как ссыльный русский поэт Пушкин не попал из-за зайца к восстанию своих друзей на Сенатской площади.

Тем временем Курне отдает Виллиху письмо с признанием несправедливости сплетен насчет Бартелеми. На следующий день два баррикадных героя встречаются лично на нейтральной территории у Виллиха. Заводится дружба этих сорвиголов. В конце концов Бартелеми делится с Курне своим замыслом насчет судьбы Луи Наполеона, морячок загорается, и в кантон Во для работы над адской игрушкой они возвращаются уже вдвоем. Я не особенно хорошо разбираюсь в стрелковом оружии и моей помощи друзьям будет недостаточно, чтобы изготовить работоспособный автомат Калашникова или хотя бы машинган Томпсона. Но зато Курне, в прошлом военный моряк, хорошо помнит имя Робера Жиллемара, подстрелившего из своего мушкета в пылу Трафальгарского боя самого Горацио Нельсона на борту его "Виктории". Охотничьи винтовки известны с Возрождения, а во время наполеоновских войн у англичан уже был целый полк, вооруженный винтовками Бейкера, с дальностью поражения 400–500 ярдов. Курне уговорил, наконец, своего рукодельного друга оставить не родившемуся еще Джону Т. Томпсону задачу изобретения автоматического оружия., а лучше попробовать приспособить к новой дженнингсовской "магазинной" винтовке, которую ему хвалил в Лондоне военный эрудит Энгельс, обычную морскую подзорную трубу. Всего за месяц приятели-заговорщики научились попадать из этого оружия в голубя на расстоянии полукилометра. Но и деньги кончились досуха, так что пришлось распродать все, что было у обоих, и занять денег у той самой актрисы. И то хватило только на один снайперский комплект. Вместо второго им пришлось ограничиться бельгийским четырехствольным пистолетом.

Друзья-цареубийцы пересекли декабрьской ночью границу в Юрских горах. Переодетые итальянскими шарманщиками они добрались до Парижа, где их укрыли старые приятели. Два месяца ушло на изучение привычек и расписания жизни объекта. В ясный нехолодный полдень двадцать первого февраля 1854 года, в тот самый день, когда Николай Романов в Зимнем дворце подписал Манифест о разрыве дипломатических отношений, Луи Наполеон возвращался с прогулки в Булонском лесу. В его коляске сидели два его родственника и ближайших соратника. Или сообщника, если вам не нравится декабрьский "coup d'etat" Луи Бонапарта и вообще Вторая Империя. Это были — единоутробный брат императора граф Морни и посланник в Лондоне, главный менеджер нынешнего англо-французского союза против Николая Павловича граф Валевский, тоже родственник, побочный сын Наполеона I, то есть, кузен нынешнего императора.

Коляска под эскортом четырех конных зуавов замедлила на секунду свой ход на площади Рон Пуэн, "Круглой Точке", Там, где кончается городская плотная застройка парки и начинается парковый участок до самого Тюильри, там, где в нашей реальности в 1866 м поляк Березовский неудачно стрелял в российского императора Александра II, так же ехавшего вместе с Наполеоном III после утренней прогулки в Булонском лесу. Не помню уж откуда, но в моей памяти зацепились слова императора французов: Сейчас посмотрим, сир, кто стрелял? Если поляк — то пуля была для Вас, если итальянец — для меня.

На этот раз из-за дерева выскочил француз. Первая пуля Бартелеми попала, как и у Березовского, в лошадь. Но у пистолета Мариетта было четыре ствола. Вторая пуля пробила грудь Валевскому, третья — руку Морни, четвертая ушла в небо, потому, что конь зуава с размаху ударил грудью и отбросил террориста на землю. Выскочивший из второй коляски секретарь бросился не к раненым — а к своему патрону:

— Что с Вами, сир?

— Слава Богу, я жив.

Как в нашей реальности после бомбы народовольца Рысакова на набережной Екатерининского канала, так и тут, на Рон Пуэн Елисейских полей, Бога благодарить было рано. Именно в этот момент Курне, ночью забравшийся со снайперской винтовкой по тыловой стене (моряк!) на чердак дома напротив и уже две минуты выцеливающий бородку Луи Наполеона, нажал на курок. Пуля пробила голову императора, но никто не смог понять — откуда ж она прилетела. Опыта в таких условиях у этих людей не было совершенно, хоть и была у них у всех достаточно бурная биография. Курне успел прицелиться снова и второй пулей попасть в лоб Морни, который твердил: "Нет… нет!" — глядя то на убитого брата, то на свою раненную руку. Бартелеми сделал все, что нужно — задержал объекты в неподвижности в нужном месте, в секторе обстрела Курне.

Все же я не верю, что до снайперской охоты на императора они додумались сами. Вся предыдущая история политических покушений выглядит совсем по другому: яд, нож, адская машина. Это уж недавно появляется пистолет. До снайпинга, до политического убийства с большого расстояния еще должно пройти больше ста лет. Это, конечно, моя вина, это трансвременная утечка моих мыслей и знаний навела их на эту светлую идею. Все-таки, это я, а не они, стоял на далласком тротуаре у мемориала Кеннеди, глядел на окна шестого этажа в доме напротив и представлял себе — как это было в октябре шестьдесят третьего, когда автомобиль президента поравнялся с этим домом. Это я смотрел по первой программе "День Шакала" о неудачной охоте оасовцев на Де Голля. И, если уж говорить всю правду, это я читал в поселке Березовка Амурской области от лейтенантской скуки энгельсовскую "Историю винтовки" и вычитал там про новый штуцер Дженнингса. Курне по-английски читает очень плохо, а с Энгельсом и другими немцами-марксидами и вовсе незнаком.