Чтение онлайн

Это выглядело беспомощно и очень вяло, потому что он ничем меня не заменил. Он так и не понял, что это была за группа на самом деле. Он попытался ее опошлить, чтобы самому выглядеть позначительнее. Десять заповедей по Малкольму: «О, и тогда я подумал… И тогда мне пришла в голову мысль…» – да еще таким напыщенным тоном! Как ты думаешь, Малкольм, кто будет это слушать? Теперь мы знаем, зачем ты постоянно запирался в своем кабинете – затем, чтобы совершенствовать вот это!

Это было именно то, чего я хотел, потому что теперь люди видели, от чего я сбежал. И в качестве контраста могли сравнить с тем, на что я реально способен – пожалуйста, судите обо мне на этом основании. А если думаете, что я должен быть вовлечен в тот мир надувательства – ну и пошли вы на хуй!

Это была какая-то наркоманская фантазия. Сделан фильм был плохо, очень тривиально, злая насмешка, в которой нет никакого смысла. Классический пример предоставленного самому себе Малкольма – катастрофа. Этот фильм, этот альбом и все остальное – они не были поисками чего-то хорошего. Все это было похоже на поверхностное путешествие под волшебной пылью.

Конечно, часть меня думала: «Я пытаюсь продвигать PiL, и по неизбежной ассоциации мы оказываемся снова втянуты в эту компанию, о нас опять пойдет слава, будто все, что мы делаем, является жульничеством». Это причинило мне огромный ущерб, потому что люди сочли, что в этом есть своя правда. Все, что им надо было сделать, – услышать любое написанное мною слово, любые два предложения, которые я связал вместе, чтобы понять, что я занимаюсь этим не ради денег.

А еще они занимались прослушиванием певцов на место Роттена – ха-ха-ха! – и вы знаете, где это все происходило? В «Рейнбоу» в Финсбери-парке, рядом с домом, где я вырос. Как мы смеялись!

В общем, мы от души повеселились. Краткий счастливый период для меня и Кита. Тем же летом 1980 г. Ричард Брэнсон пригласил меня на свою яхту в «Маленькой Венеции»[246] на северо-западе Лондона. С тех пор он сделал там студию, но тогда Брэнсон на ней жил – сомнений нет, очень модное занятие – ожидая, пока не построят его новый замок.

Так что я направился туда с совершенно искренними намерениями, но был реально потрясен, обозлен и возмущен, когда понял, что вся эта встреча задумывалась с целью вновь свести меня со Стивом Джонсом и Полом Куком. Теперь они называли себя The Professionals, и Брэнсон прокрутил мне кассету с черновыми записями этих кошмарных дынц-дынц-дынц-мелодий, на которые, как они ожидали, я придумаю пару слов. Ни авторства, ни продакшена – просто ужасно.

Я тогда так и не избавился от чудовищного стресса, который оставило разбирательство в суде. Боже, моя голова – не знаю, как я с ней справился. А Стив и Пол все еще были на стороне Малкольма, который, на секундочку, если вы не забыли, украл мое имя и пытался покончить с моей карьерой.

Мне стало очень горько от этой встречи, потому что я всей душой вкладывался в PiL. Я сделал то, что считал правильным решением для Public Image, когда мы только начинали. Правильным решением для себя. Оно было удобно неудобным. В этот момент мы, возможно, находились на распутье, но это было все еще правильное решение, и я не собирался делать два шага назад, скатываясь в подобную ерунду. Это было бы в корне неверно. Поджатый между ног хвост.

Ответ, само собой, был: «Блядь, нет!»

Кто цензурирует цензоров? # 2

Лебединые времена

Меня беспокоит, что эта книга может стать слишком заурядной. Больше всего я боюсь, что скачусь в лекцию. Написанный текст – сухая вещь, без акцента на определенных словах в предложении. Я мыслю музыкально, я говорю музыкально и именно так формулирую слова песен. Если вы читаете их на листе бумаги, они не имеют такого же влияния, как произнесенные вместе с музыкой.

Я люблю ораторское искусство. В колледже Кингсуэй я полюбил посыл звука, научился по-настоящему читать и интонационно акцентировать значение слов. До того момента я стеснялся, и вдруг мне стало на самом деле интересно. Я с нетерпением ждал, когда надо будет встать и прочесть перед классом то, что я написал, или то, что мы изучали. Очень нервная вещь, но исключительно приятная, когда объясняешь правильно.

Самым моим увлекательным занятием всегда было чтение Шекспира с простонародным выговором. Язык напыщенной риторики становится реальным. «Истлевай, огарок! / Жизнь – ускользающая тень, фигляр[247] … Советуясь, во сколько штук гроздей![248]» Тогда это звучит так, как будто кто-то разговаривает в пабе, чего на самом деле и добивался Шекспир. Он не хотел, чтобы народ сбивался с толку. К тому времени, как Шекспиром завладели типы из Оксфорда и Кембриджа, они превратили его в нечто совсем иное.

То же самое относится и к классической музыке. Партии клавесина теперь играют на роялях, используя большие пальцы. А мне запомнились слова моего учителя музыки, который однажды сказал, что если вы хотите быть хоть сколь-нибудь точными в игре на фортепиано, то не должны использовать большие пальцы, потому что на клавесине большими пальцами не играли. На самом деле их просто было некуда поставить. Очень любопытно. Я усвоил этот урок больше, чем что-либо другое. Само исполнение было скучным. Но тезис и стоящая за ним теория всегда меня завораживали.

И точно так же с искусством. Я мог слушать, как народ рассказывает учителям о том, как они понимают замысел своей картины, и мне это казалось бесконечно увлекательнее, чем сидеть там и пытаться сделать сердитый мазок кистью на счет три. «Теперь все вместе. Кисти готовы? Гнев! Я хочу увидеть на листе гнев…»

Много лет спустя, когда я приехал в Кельн в Германии, там проходила художественная выставка, на которую меня захотели пригласить несколько местных немцев. Я пошел и обнаружил небольшую экспозицию картин Капитана Бифхарта. Всего несколько моментов, но я действительно понял гнев и подход Бифхарта к живописи. Это была просто фантастика – смотреть на реальные вещи, а не на обложки его музыкальных альбомов.

Ф-фух, как я хотел одну из тех школьных картин! Еще я хотел значок «Синего Питера» из одноименной детской телепередачи на «Би-би-си»[249]. Но мне никогда не хотелось получить автоматический карандаш «Крекерджек»[250]. Все хотели значок «Синего Питера», потому что это было здорово. Пусть он и был пластиковый, но с напечатанным красивым трехмачтовым кораблем. В то время пластик считался очень современным и потому невероятно восхитительным. Значок был похож на средневековый щит – крошечный, но производивший потрясающее впечатление. Белый с нарисованным на нем синим кораблем – именно его я тогда так желал заполучить.

К слову сказать, сама идея о том, каким должен или не должен быть голос певца, мне отвратительна. American Idol, «Икс-фактор» – эти телешоу подразумевают, что артисты будут исполнять все трели и рулады, которые требуют педагоги по вокалу, словно аксиому. Что за херня, чувак. Почему ты не можешь петь так, как ты ЧУВСТВУЕШЬ? На самом деле пение вовсе не обязательно должно быть, как это принято называть, музыкальным, пойте то, что вы чувствуете в данный момент, рассказывайте о чем-то. Понятие о мелодичности или немелодичности кажется мне странным. Когда я слушаю кого-то, я уверен, что исполнение не обязательно должно идеально попадать в тональность соль-бемоль минор, нет, оно просто должно быть точным. Акцент, характер, настоящая боль в звуках, которые они издают, и послание. Когда такие вещи присутствуют в пении, немелодичности не существует.