Чтение онлайн

– Понятно. – Александр Павлович поскорее надел шляпу и попрощался.

На улице посмотрел на часы. До встречи с профессором Привродским оставалось еще почти полтора часа. Погода располагала к пешим прогулкам, время позволяло, потому он, проверив в витринном отражении симметричность воротничков, проводил взглядом трамвай и взял было курс на колокольню Николаевского собора. Но, пропуская какого-то очкастого господина в чесучовой паре и канотье, вынужденно сбавил ход как раз напротив цветочной лавки. Чесучовый распахнул дверь, выпустив на улицу канареечную трель и Анастасию Савельеву. Девушка поздоровалась с Александром Павловичем, улыбнулась:

– Вы к маме? Или уже ко мне?

– Да я, собственно, вот. – Свиридов указал на канцелярский магазин. – По службе.

– Ясно. Ну, тогда можете и к маме заглянуть, у нее есть заявление. Пропали два рулона старых обоев. – И снова улыбнулась.

– Пожалуй, воздержусь, – принял тон Александр Павлович. – А то придется из-за этого дела отказаться от поиска похищенных сапфиров и бриллиантов господина Шеймана. Вы на трамвай?

Он помог барышне подняться на подножку и долго стоял, глядя вслед укатившему вагону.

– Вот ведь о чем я вам и говорил, уважаемый. После перенесенной травмы не стоило слишком серьезно относиться к сформировавшимся у вас чувствам касательно Зинаиды Ильиничны. Просто вы сконцентрировали их на единственном объекте, оказавшемся в вашем окружении. К тому же вы знали ее до вашей амнезии – и подсознательно уцепились за эту ниточку, тянущуюся в прежнюю жизнь. А теперь, по мере возвращения к той самой жизни и нормальному общению, круг знакомств будет увеличиваться. Так что вы уж не сердитесь, но и к возникшему у вас интересу к новой знакомой я бы тоже относился с осторожностью. Хотя, безусловно, я вовсе не исключаю развития этой симпатии в глубокую привязанность. – Профессор Привродский вернул пенсне на нос, что-то черкнул золотым карандашиком в блокноте.

– Надеюсь, что вам виднее, Петр Леонидович, – отозвался с кушетки Свиридов.

Когда после выписки из клиники и в начале их еженедельных сеансов доктор уложил его на кушетку вместо разговора лицом к лицу, Александр Павлович, все еще часто называвший себя Пациентом (не вслух, конечно, исключительно мысленно), очень сильно удивился. Но профессор сослался на новейшую методику какого-то австрийского мозгоправа (фамилию Свиридов не запомнил) и своего подопечного уговорил. И оказалось, прав тот австриец – общалось так не в пример легче. Особенно на темы интимные, вроде чувств к супруге товарища. Как будто сам с собой разговариваешь.

Вот и сегодня он, поначалу все-таки смущаясь, рассказал о вчерашнем вечере.

К огромному его удивлению, неловкое приглашение было принято. Причем Анастасия Антоновна даже не стала дожидаться реакции матушки, а просто взяла Свиридова под руку и бросила через плечо:

– Александр Павлович меня проводит. Не ждите меня, мама, ложитесь. – И, опять не дожидаясь ответа, потянула своего опешившего кавалера.

Дальше удивления лишь множились. Во-первых, категорически воспротивилась, когда Александр Павлович сунулся было в кассу оплачивать ее входной билет:

– Я, к вашему сведению, имею собственные средства, честно заработанные!

Затем скривила пухлые губки, когда Свиридов открыл перед ней дверь:

– Спасибо, но уж поверьте, я и сама бы справилась.

И правда, справилась – к ручке двери в кинозал Александр Павлович даже не стал тянуться.

Внимательно и серьезно следила за историей Лизы Муромской и Алексея Берестова, а после финальной сцены резюмировала:

– Сразу видно, что режиссер – мужчина. Женщина такого бы не насочиняла.

– Так это же Пушкин насочинял, – робко заметил Александр Павлович, на что тут же и получил:

– А Пушкин ваш что, не мужчина?

И после, уже на улице, вовсе заявила:

– Я там, у лавки, маменьке пообещала, что вы меня до дому проводите, чтобы она не беспокоилась и не причитала. Так вот, я вас не принуждаю, сама вполне способна добраться.

– Так ведь ночь… Опасно, – уже устав удивляться, пробормотал Свиридов.

– Не извольте беспокоиться, я все-таки офицерская дочь. – И приоткрыла вязаную сумочку. Внутри блеснул костяной ручкой двуствольный «дерринджер».

– А если их будет трое? – Еле сдержал улыбку Александр Павлович и решительно сказал: – Простите, Анастасия Антоновна, я хоть и мужчина, но свои понятия о чести и обязанностях тоже имею. Поэтому если не ради вашей безопасности, то хотя бы ради моего собственного спокойствия позвольте все-таки сопроводить вас до вашего крыльца. Считайте, что это проявление мужского эгоизма. А то еще подстрелите кого-нибудь, а мне потом расследуй.

Анастасия впервые за вечер улыбнулась – и выяснилось (тут уж вполне ожидаемо и безо всякого удивления), что улыбка у нее совершенно прелестная. И даже оперлась на предложенную руку, поднимаясь в пролетку.

– Вы понимаете, доктор… – Свиридов сел на кушетке. – Она ведь совершенно не похожа на Зину… на Зинаиду Ильиничну. Но я всю ночь не спал. Все думал, вспоминал. Стыдно признаться, но даже сравнивал. Они будто с разных планет. У них даже духи разные: Зина любит пармскую фиалку, а Анастасия – ландыш. Что там ваш психоанализ про такое говорит?

Профессор отозвался из кресла:

– Есть предположение – и я его разделяю, – что все личностные особенности родом из детства. Насколько я могу судить о Зинаиде Ильиничне, ей свойственно некоторое беспокойство по поводу своего матримониального статуса, и причина тут явно в старом конфликте с родителями. А ваша новая знакомая рано лишилась отцовской опеки, вот и развивает в себе самостоятельность и независимость. Хотя, конечно, трудно делать выводы о ней только лишь с ваших слов. Вот если бы побеседовать с ней самой да с матушкой…

– Ну вот матушка-то – самая заурядная особа. У нее из родни только дочь да кенар. Черт! – Свиридов вскочил на ноги, уставился на Привродского горящими глазами: – Вы гений, Петр Леонидович! И метод этот ваш с разговорами лежа – это просто нечто! Как я мог это упустить! Кенар!

Рука профессора невольно дернулась в сторону звонка, которым он оборудовал помещение, чтобы вызывать санитаров в случае опасной активности собеседников.

– Успокойтесь, уважаемый. Что за кенар? Что вы так всполошились?

– Вы не понимаете! – продолжал дрожащим от волнения голосом Свиридов. – Кенар! Он молчал! Молчал! – Он схватил руку доктора, пожал и выбежал из кабинета.

Профессор задумчиво посмотрел на хлопнувшую створку, поправил скособочившееся пенсне и пробормотал:

– Ох, рано я тебя, милый мой, к людям выпустил. Видит бог, рано.

Пожалуй, прохожие, попадавшиеся на пути Александру Павловичу Свиридову, готовы были разделить мнение профессора Привродского. Потому как, выскочив из ворот больницы, бывший ее пациент повел себя совершенно сообразно тем, кто пока еще пребывал в ее стенах за запертыми дверьми. Он огляделся по сторонам горящими глазами, ругнулся, наверное, не увидев того, что искал, сорвал шляпу, взъерошил безукоризненную до этого мгновения прическу, снова нахлобучил головной убор и побежал в сторону Матисова моста. За ним, уже почти что на углу Английского проспекта, наконец высмотрел «лихача», буквально запрыгнул в коляску и хлопнул возницу по спине: