Чтение онлайн

Тренькнул вагонный звонок и отвлек Настасью от дум, которые с той поры всегда одинаково возникали в ее русой голове, когда она подходила (или подъезжала, как сейчас) к дому, в котором служила горничной у генеральской вдовы госпожи Котович и у ее квартирантов. Она сошла с «транвая» на другом углу короткого Лештукова переулка, зашагала в сторону реки. Мысли приняли более приятное направление. Нынче утром наконец-то въехали в нехорошую квартиру новые жильцы – два высоких красавца, оба статные, широкоплечие, как драгуны с картинки. Один отрекомендовался «международным коммерсантом», другого обозвал своим «секлетарем». Хозяйка после шептала, что сунул ей коммерсант сотенную за месяц вперед. Сотенную! Когда с июля и за две красненьких уже никто не соглашался в той квартире поселяться! Это за четыре комнаты-то, да с ванной собственной, да с нужником фарфоровым и камином, да с каморкой для прислуги! И тут же прямо здесь, у двери, щедрый купчина еще и саму Настасью сторговал в горничные за четвертную! Хотя как сторговал – сразу такую цену назвал, что торговаться ни у Настасьи, ни у госпожи Котович никакого желания не возникло. Видать, коммерция у молодого красавца и впрямь была знатная, прибыльная. После отсчитал холеными длинными пальцами с отполированными ногтями еще три рубля серебром, вложил их Настасье в ладошку и отправил в Павловск на вокзал за вещами в камеру хранения. Да еще подмигнул так, что у бедняжки смятенье девичье аж загорелось где-то в животе и тут же на щеки огнем вылилось.

В Павловске, правда, никаких вещей в камере хранения не оказалось. Наверное, веселый коммерсант перепутал с дорожной усталости вокзалы. Это, конечно, немного Настасью огорчило: время уже было к пяти часам, и ехать на ночь глядя в какую-нибудь Гатчину очень уж не хотелось. Хотя были все основания верить, что за такую свою рассеянность новый жилец накинет еще несколько блестящих монеток, так что можно и потерпеть, чай, не графского сословия Настасья Зотова, не переломится.

Но день, раз уж начался хорошо, к вечеру решил, что менять настрой ни к чему, – на стук никто в нехорошей (или уже хорошей?) квартире не откликнулся. Настасья на всякий случай постучала еще, погромче, приложила к замочной скважине ухо – и только после этого со спокойной душой отправилась к себе. Даже еще и «спаси Господи» шепнула и крестом себя осенила, что не придется сегодня в страшной квартире ночевать. И в первый раз за все время с той памятной фотосъемки в инженерской квартире уснула девушка легко и не видела во сне ни темных пятен на цветочной диванной обивке, ни странно обрезанного профиля черноглазой самоубийцы, ни подрагивающей бело-серо-красной массы.

Утром, еще затемно причесавшись, умывшись, подвязав чистый передник, Настасья сбегала на угол за булочками с сахарной помадкой, заварила кофе и в половине десятого, как и было уговорено при посуле четвертной, стояла с подносом перед дверью. Прислушалась – тишина. Постучала аккуратно носочком сапожка. Опять тихо. Поставила поднос на пол, подергала ручку. Заперто.

Госпожа Котович жила двумя пролетами ниже, в бельэтаже. Получив в наследство от покойного героя Крымской войны небольшое именьице под Ярославлем и пару доходных домов в столице, в том числе и тот самый, со злосчастной квартирой в Лештуковом переулке, Инесса Ивановна, и ранее не отягощенная по причине бездетства излишними хлопотами, теперь и вовсе повела сибаритский образ жизни: из имения выписала себе кухарку, дворника и Настасью Зотову, которая вскоре стала прислугой за все – и горничной хозяйской, и экономкой, и даже сдавалась генеральшей в аренду особо важным квартирантам. Сама же счастливая вдова завела обычай просыпаться по осенне-зимнему времени ближе к полудню, да и по-летнему тоже не с петухами вставала (буде их можно было отыскать в Петербурге не в ощипанном виде, петухов тех). Завтракала около двух часов дня, и потому раньше этого времени Настасья к ней никогда не заходила. Но здесь все-таки отважилась: очень уж как-то тревожно стало за молодых красавцев. Не случилось бы чего, ох, не к добру они так вчера деньгами разбрасывались. Лиговка хоть и не близко, а все ж не за морем.

Хозяйка, конечно, тоже встревожилась: сотенная сотенной, но хотелось бы эту сотенную лицезреть каждый месяц, а не искать сызнова жильцов и отводить глаза, объясняя, куда предыдущие квартиранты подевались. Потому Настасью не заругала, оделась быстро, подхватила кольцо с ключами и так припустила на второй этаж, что горничная за ней еле поспевала. У двери споткнулась об оставленный поднос, опрокинула кофейник, но и тут лишь молча посмотрела на медленно расплывающееся по замытым доскам черное густое пятно, перекрестилась и отперла дверь. Настасья зажмурилась, перешагнув вслед за генеральшей порог квартиры, и тоже перекрестилась.

– Господа? – Голос Инессы Ивановны заметался по коридору. – Господа, вы дома?

Прошла на цыпочках в гостиную. Настасья, открыв один глаз и тоже приподнявшись зачем-то на носочки, просеменила за ней. Никого. Только саквояж на кофейном столике да запах жареного мяса. Видно, ужинали коммерсант с помощником прямо здесь.

Дамы остановились у двери в спальню.

– Господа? – снова вопросительно повторила хозяйка и громко постучала. Не дождалась опять ответа, подергала ручку – тоже заперто. Погремела ключами, вставила в замочную скважину, провернула. – Господа, мы входим! – Толкнула дверь. – Это что?.. – И замолчала.

Настасья, как была зажмурившись, высунулась из-за плеча генеральши и снова осторожно приоткрыла правый глаз – интерес-то сильнее страха, это уже известно. На кровати на перепачканных кровью простынях сидел абсолютно голый мужчина. Причем Настасья сначала увидела, что это именно мужчина, но устыдиться не успела. Потому что у мужчины того не было головы. Были ноги, руки, плечи, но шея заканчивалась знакомой бело-серо-красной массой. Уже теряя сознание, Настасья успела подумать: «А вот и сны мои новые». И провалилась в темноту.

– Нож мясницкий. Очень острый. Кинжал кавказский. Господин Кунцевич, голубчик, вы у нас служили в тех краях, можете идентифицировать?

Настасья с трудом приоткрыла глаза, посмотрела из-под ресниц на говорящего. Солидный господин в темно-серой визитке, лет пятидесяти, судя по проседи в шевелюре и солидных усах.

– Похож на лезгинский, Владимир Гаврилович! – вошел в Настасьино поле зрения еще один мужчина, помоложе и посубтильнее.

– Понятно. Допустим и продолжим. Мыльница, предположительно серебряная. На крышке вензель в виде буквы «А». Записали? Сорочка без воротничка. Пара белья. Отметок никаких не имеется. А вот на пиджаке эмблема мне известная. Пометьте, мастерская называется Jacques, это москвичи, и в Петербурге их магазина пока нет. Придется связаться с Аркадием Францевичем, думаю, в помощи не откажет. Павел Евгеньевич [12] , что там у вас, голубчик? Каковы первые выводы?

Настасья совсем было уж решила проснуться, но после следующих слов, сказанных уже третьим голосом, крепко зажмурилась и чуть было не провалилась обратно в обморок:

– Похоже, покойного сперва закололи этим самым кинжалом вот сюда, со спины прямо в печень, думается, часов десять-двенадцать назад. Судя по углу удара, убийца был с жертвой примерно одного роста. А голову уже после у мертвого тем самым мясницким ножом и оттяпали, да-с. И куда-то запрятали злодеи буйну головушку.

Скрипнули половицы, кто-то заслонил свет – видно, наклонился над Настасьей, – и хозяин первого голоса негромко попросил:

– Просыпайтесь, Анастасия Матвеевна. Все страшное закончилось еще ночью, так что никто вас здесь не обидит.

Пришлось Настасье открывать глаза уже полностью. Что она и сделала, пообещав себе впредь в обмороки не бухаться: чай, не инженерша бесноватая. С открытыми глазами выяснилось, что, вопреки чаяниям, она не валяется на пороге, а сидит в кресле, и в спальне полно народа: во втором кресле всхлипывала генеральша, за столом что-то писал карандашом в клеенчатой тетради тот, кого усатый Владимир Гаврилович назвал Кунцевичем, у кровати суетился невысокий господин с аккуратной бородкой и в пенсне на шнурке, поминутно себе поддакивая словоерсами, а сам Владимир Гаврилович возвышался над этим, будто медный Петр над Невой, разве что длань не воздымал.

– Госпожа Зотова. – Владимир Гаврилович придвинул стул, сел рядом с Настасьей. – Меня зовут Владимир Гаврилович Филиппов, я начальник сыскной полиции. Я вам сейчас задам несколько вопросов, а после мы отсюда переместимся, подальше от этого… Роман Сергеевич, осмотрите пока гостиную. – Обернулся он к Кунцевичу, дождался, пока тот, кивнув, выйдет, и продолжил с Настасьей. – Вы же успели познакомиться с жильцом… Простите, с новыми квартирантами, Андреем Серафимовичем Антоновым и его секретарем?

Настасья кивнула и пробормотала:

– Видела вчера. Только они мне не представлялись. Не успели.

Филиппов кивнул.

– Я понимаю, что довольно затруднительно опознать человека без, хм, головы, но все-таки. Вдруг вы запомнили что-то, какие-то приметы. Посмотрите, пожалуйста. Кто это на кровати? Антонов? Или секретарь его?

Настасья сглотнула подкативший комок, выдавила:

– С чего бы мне их разглядывать-то? – Но тут же добавила: – У главного, которого вы Андреем Серафимовичем назвали, родинка была на щеке, на правой. Большая, с вишню. Только щека, известно, на голове сама-то…