Чтение онлайн

— Тогда о чём они толковали? За что она его благодарила?

— Да мало ли за что! — Мавра небрежно махнула рукой. — Может, оступилась и в лужу упала, а он ей подняться помог. Ты, голубка моя, или вовсе слепая, или притворщица великая! Розум этот в тебя без памяти влюблён! Нешто не видишь?

Елизавета отвернулась, чувствуя, как запылали щёки.

— Куда ж он всё-таки запропастился? — вздохнула Мавра. — Со вчерашнего дня никто не видал, да и в каморе своей, похоже, не ночевал.

Отступившая от злости тревога вспыхнула с новой силой. Елизавета нахмурилась.

— Пошли в слободу. Пусть разузнают, не видал ли кто там.

— Послала уж, не дура. Только почему-то мне кажется, ты знаешь, с чего это вдруг твой верный пёс в бега ударился. — И Мавра пристально взглянула ей в глаза.

Елизавета не стала делать недоумевающее лицо, беспокойство отбило желание играть в привычные женские игры. Выслушав, Мавра покачала головой.

— Тогда понятно. — Она вздохнула. — Ишь, бедовый! Нет, я видала, конечно, что он на тебя, аки на икону, молиться готов, да только ему на взаимность надеяться — нахальство преизрядное иметь надобно… Мужик!

Если бы ещё вчера Мавра пришла к ней с россказнями о неземной любви казака, Елизавета бы, пожалуй, посмеялась или ответила ей теми же самыми словами, но сейчас только раздражённо дёрнула плечом:

— Ты, верно, позабыла, Маврушка, чья я дочь? Матушка моя крестьянкой была. Али запамятовала? А стала императрицей всероссийской. Так что промыслы Господни ему одному ведомы…

— Ого! — Мавра усмехнулась. — Видно, зря казак в изгнание подался.

— Чепухи не мели! — рассердилась Елизавета. — Мне его пение по сердцу и только! А голос, да — чудо как хорош!

— Чудо как хорош, — согласно повторила Мавра и покивала. — И не токмо голос.

— Скажи лучше, куда он уйти мог? Как думаешь? — Елизавета пропустила Маврины слова мимо ушей. — Где его искать?

Но строить догадки Мавра не стала.

— Вот разузнаем, не видал ли кто в посаде, тогда и думать станем. Может, он к кому из знакомцев в гости ушёл… И скоро воротится.

К вечеру Розум не вернулся. И тревога, убаюканная разговором с подругой, к моменту, когда пришла пора собираться к вечерней службе, выросла уже до размеров колокольни. Елизавета сама не понимала, почему её так беспокоит исчезновение какого-то певчего, о котором обычно она неделями не вспоминала.

Однако в храм отправиться не успели — едва Елизавета вместе со своей свитой спустилась с парадного крыльца, к ней, ломая шапки и кланяясь на ходу, будто колодезные журавли, устремилась небольшая группа мужиков.

— Государыня, матушка! — возопил тот, что был старше всех, и плюхнулся на колени. Остальные последовали его примеру. — Защити! Я человек бедный, а коли всяк начнёт у меня в заведении непотребство чинить, мебеля ломать да рожи гостям портить, так и вовсе с сумой по миру пойду!

Елизавета ничего не поняла и в недоумении взглянула на Мавру. Та, похоже, тоже не слишком уразумела, о чём речь, но виду не подала.

— Кто кому рожи портил? И причём тут Её Высочество?

— Дык вашего двора человек вечор у меня в кабаке бузовал. Две лавки поломал, Фролке моему всю харю раскровянил… — Он махнул рукой куда-то за плечо, и Елизавета перевела взгляд на его спутников. Те и впрямь были хороши, как на подбор — у кого глаз заплыл, у кого скула отливала фиолетом, у кого губа была размером с лапоть. — Посуду побил…

— Ты ври да не завирайся! — фыркнула Мавра. — Что это за посуда у тебя, кою побить возможно? Может, ещё скажешь — зеркала венециянские? Всей твоей посуды — кружки оловянные да миски. Оне не бьются, хоть об пол их, хоть об стену колоти!

— Обижаешь, боярыня! — произнёс мужик, пожалуй, даже с достоинством. — Зеркалов у меня в заводе отродясь не бывало, брехать не стану, а коли бы были, той супостат их бы тоже побил… Что же до посуды, так мисок глиняных дюжину, да осемь кружек, да три кринки с квасом… Оно для вашего сиятельства и Ихнего Высочества, знамо дело, ущерб невеликой, а я человек маленький, мне и сие тяготно.

— И кто ж у тебя буянил?

— Вашего двора человек.

— Это мы уж слыхали. Звать его как?

Мужик скорбно вздохнул.

— Из себя каков? — продолжала допытываться Мавра, и Елизавета невольно подавила улыбку: ишь, дознавательница.

— Дюжий да чернявый, аки жуковица… Зенки, что твои плошки… Да воно ж он, ирод буйливый! — И пострадавший наставил обличающий перст куда-то за спины Елизаветы и её людей.

Все в недоумении закрутили головами. Елизавета тоже обернулась и увидела Алексея Розума, выходившего со стороны заднего двора.

Глава 10

в которой Алёшка мается с похмелья, Елизавета читает письмо, а некто строит козни

Так худо ему ещё в жизни не бывало. И как это батько горилку хлещет вёдрами? Алёшке казалось, все его внутренности вот-вот окажутся в ведре, над коим он страдал. Капустный рассол, которым потчевал истопник Василий, казалось, прожёг в животе дыру, и было странно, что не выливается наружу. На каждый рвотный спазм голова отзывалась медным гулом, точно пустой котёл.

Наконец, обессиленный, он замертво упал на сундук своего нового приятеля и заснул. Когда очнулся, день уже клонился к вечеру — солнце бросало сквозь маленькие оконца длинные лучи густо-медового цвета, в которых плясала целая армия пылинок. Настырная муха норовила сесть на лицо, Алёшка согнал её и, окончательно проснувшись, сел. Голова, конечно, болела, но желания сию же минуту умереть уже не возникало.

— Опамятовался? — поинтересовались рядом, и, оглянувшись, он заметил Василия; тот латал рубаху, толстая железная игла споро мелькала в ловких, быстрых пальцах. — Сейчас я тебе потрапезовать принесу.

Он сделал ещё пару стежков и откусил суровую нитку крепкими кривоватыми зубами.

— Что смотришь? — усмехнулся Василий, заметив недоумённый взгляд. — У меня жёнки нет, сам заплатки лажу. — И, окинув взором своего гостя, добавил насмешливо: — Это к тебе, небось, девки в очередь становятся портки зашивать, а мне самому приходится.

Алёшке и впрямь девки да бабы часто чинили одежду, но почему Василию приходится справляться самому, он не понял.

Тот сходил на поварню, притащил кружку кваса и миску пшённой каши с увесистым шматком топлёного масла и здоровенным солёным огурцом. Алёшка взглянул на снедь с сомнением — при виде еды в желудке вновь шевельнулся противный кислый ком.