Чтение онлайн

— Ты с огурца начинай, — посоветовал Василий, — глядишь, и разлакомишься…

Алёшка с опаской откусил огурец, захрустел осторожно, ожидая приступа тошноты, однако истопник оказался прав: острый кисло-солёный сок погасил дурноту, неожиданно пробудил аппетит, и он сам не заметил, как умял всё до крошки.

— Ну что? Полегчало? — спросил наблюдательный Василий. — То-то…

— Спасибо тебе. — Алёшка улыбнулся благодарно. — Я теперь твой должник.

— Пустое! — махнул рукой Василий.

Алёшка серьёзно взглянул ему в глаза.

— Нет, не пустое. Я тебе по пьяни много чего понаболтал, о чём молчать надобно было, зато теперь могу сказать и другое — ты мне надежду воротил, а это дорогого стоит…

Василий помолчал, словно решая, говорить или нет, и тряхнул кудрявой головой:

— Ну так и я тебе скажу… Я Елисавет Петровну с детства знаю — росла она здесь, а я тут всю мою жизнь живу, с младенчества. И отец мой жил, и дед… И все государям служили. Алексей Яковлевича я тоже знаю, у них имение здесь неподалёку да и с Её Высочеством приезжал не раз. Он человек неплохой, но для меня чужой, до него мне дел мало. А Елисавет Петровна не просто хозяйка, она мне сестрица молочная — мамка моя, Царство ей Небесное, своей титькой её выкормила. Ближе неё у меня никого нет. И очень мне хочется, чтобы она счастлива была. С тобой или с другим кем — то мне неважно, ты для меня тоже человек посторонний… Главное, чтобы Шубина позабыла поскорее, а то неровён час в гроб себя загонит — девы, оне племя хрупкое, раз — и прибрал Господь… Сумеешь его место занять — твоё счастье, а нет, так печаль тоже твоя. Токмо знай: обидишь её — шею тебе сверну!

И он улыбнулся приветливо.

— Что ж, за откровенность тоже спасибо, — усмехнулся Алёшка и вышел из каморы истопника.

Во дворе, вдохнув свежего воздуха, он окончательно повеселел, даже голова почти прошла. Над садом низким гулом поплыл звук колокола — звонили к вечерней службе, и Алёшка ускорил шаг. Конечно, его ждёт нагоняй от регента за то, что утром не явился, но настроение всё равно было прекрасным.

Он вывернул из-за угла и прямо возле парадного крыльца увидел группу людей. В центре стояла Елизавета, вокруг неё толпились приближённые, а перед ними на коленях в пыли замерли несколько мужиков бородатых и без шапок. Тот, что располагался впереди, обернулся и, увидев Алёшку, вдруг упёр в него палец, а после резво вскочил, подбежал и ухватил за грудки.

— Вот он, супостат! — завопил мужик, обдав ядрёным луковым духом. — Разоритель и поругатель!

Алёшка ничего не понял. Мужика он не знал, и отчего тот на него остробучился, понятия не имел. Впрочем, уже через пару минут ситуация разъяснилась, и Алёшка весь покрылся холодным потом — из воплей мужика он понял, что именно в его кабаке заливал вчера горе и именно ему и его сыновьям бил рожи. И хорошо бил, судя по их виду…

Чувствуя, как горят щёки, Алёшка опустил голову. Взглянуть на Елизавету он не смел.

— Довольно! — оборвала та кабатчика. — Сколько урону нанёс тебе господин Розум?

Тот опять запричитал, заохал, стал перечислять порушенное Алёшкой имущество — двадцать мисок, десяток кружек да пять кувшинов с квасом, да три поломанных лавки… Елизавета вновь его оборвала.

— Трёх рублей тебе достаточно?

— Помилуй, Ваше Высочество, — вмешалась Мавра, — да ему, прохвосту, и половины много будет!

Но Елизавета её перебила.

— Так достаточно? — повторила она.

Мужик рассыпался теперь в многословных славословиях и излияниях благодарности, но цесаревна слушать не стала.

— Мавруша, распорядись выдать ему три рубля, — велела она и вдруг обернулась к Алёшке и презрительно бросила: — А говорил, вина не пьёшь…

И, больше не взглянув, двинулась в сторону церкви. Побитым псом он побрёл следом.

* * *

Дождь продолжал шуршать за окном, прятаться в мокрых листьях, гнуть к земле отяжелевшие ветки. Игроки давно разошлись по своим комнатам, и в горнице остались лишь братья Григорьевы. Один, облокотясь на низкий подоконник часто остеклённого окна, глядел в сад, второй лежал на своей постели, закинув за голову руки.

— Закрой. — Иван широко зевнул и потянулся. — И так комарья понапустили, сожрут меня.

— Отобьёшься как-нибудь.

Иван сел на кровати и яростно почесался.

— Что с тобой нынче? Словно в воду опущенный.

Данила помолчал.

— Невмоготу мне, Ивашка. Всю душу она мне вымотала. Никаких сил нет. Уволюсь я от этой службы. Лучше уж в полк.

Иван вскочил и подошёл к брату.

— Ты что, Данилка! Умом оскорбел? Какой тебе ещё полк? Где такой службы сытной да вольной найдёшь?

— Не могу я. — Стоявший обернулся, и в глазах его Иван увидел слёзы. — Легче не видеть её, чем так. Рядом, а не моя!

— А разве… — Иван запнулся, вспомнив, как накануне вечером брат выскочил вслед за Елизаветой в сени. Выглянув через пару минут, он увидел, как тот, прижав её к выложенной изразцами печи, осыпает поцелуями грудь и шею, и увёл товарищей к себе играть в карты. — Разве ты вчера с ней… не был?

Данила тяжко вздохнул и весь ссутулился.

— Сперва она податлива была, на поцелуи отвечала, я чувствовал — словно воск в моих руках тает, а потом вдруг вырвалась и убежала в слезах. — Он сжал в кулаки подрагивающие пальцы и прикрыл глаза. — Не могу я, Ивашка. Любит она его, ирода!

— Кого? — осторожно переспросил Иван. Отчего-то ему вспомнился певчий-казак.

— Шубина! — Брат судорожно вздохнул, не то всхлипнул.

— И-и-и! Нашёл к кому ревновать! — Иван рассмеялся. — Шубина нынче с собаками не сыскать!

— Она с ним в переписке состоит.

Иван насторожился.

— Откуда взял?

— Мавра сказывала.

— А с чего это она с тобой откровенничает? — Иван пристально взглянул на брата. По собственному опыту он знал, что после амурных утех разнежившаяся Мавра становилась не в меру разговорчивой, и у неё много чего можно было выпытать, о чём в обычном состоянии она ни за что бы не проговорилась. Сам не раз пользовался. — Или было у вас чего?

Данила завздыхал и взглянул виновато.

— Сошлись мы с ней раз. Прости, Иванушка. Сам не знаю, как произошло. Я от Елизаветы ровно пьяный был… А тут она. Ну и… случилось… Прости.

— Ай да Мавра! — Иван хохотнул. — Интересно, с Михайлой она тоже спит?

Данила скривился, а Иван хлопнул его по плечу.

— Да пёс ней! Я ж на ней жениться не собираюсь, пущай Петруха себе рога растит. И что Шубин?

— Пишет он ей. И она ему пишет. Не забывает…

— Да и пускай пишет. — Иван пренебрежительно махнул рукой. — Он-то в Ревеле, а ты здесь, с нею рядом! Что ты этакий рохля? Смелее будь! Настойчивей.

— Тогда на охоте мне показалось, что она не против… Так смотрела на меня. Счастливый ты, Ивашка… Не знаешь этих мук адовых. Когда то поманит, то оттолкнёт, то раззадорит, то будто водою ледяной окатит.

— Да она ж специально тебя дразнит! Дамы этакие игры обожают! Она, небось, ждёт, когда ты резвость явишь. Приди к ней ночью в опочивальню. Бабы напор страсть как уважают! Не устоит. Она ж не девица — натура, поди, просит. Стосковалась уж за столько-то месяцев. Тут коли раз своего добьёшься, так и всё — твоя будет. Ублажать устанешь. — Он подмигнул.