Шальная звезда Алёшки Розума
Шрифт:
Конечно, цесаревна знала про амуры своей ближайшей фрейлины с Петрухой Шуваловым и смотрела на них сквозь пальцы, однако стань ей известно, что тот далеко не единственный Маврин амант, неведомо, как Елизавета повела бы себя. При всём легкомыслии и свободе поведения сама она никогда не спала одновременно с двумя кавалерами и если любила, то отдавалась чувству целиком. Мавра была другой. Одного обожателя ей было мало. В амурные авантюры она бросалась лихо и очертя голову, будто стремилась доказать окружающим, а главное, самой себе, что толстая смешная дурнушка пользуется успехом ничуть не меньше красавицы-цесаревны.
Как раз, когда пила цыганкино зелье, в комнату к ней заявился Иван — принесли его черти… Он всегда пробирался к ней через дверь подклета, и в этот раз вошёл бесшумно, как кот. От неожиданности рука у Мавры дрогнула, и кажется, капель пролилось на две больше, чем надо.
— Что это у тебя? — Он привлёк её к себе и ткнулся носом в кружку.
— Капли от мигрени, — отозвалась Мавра и, поспешно спрятав пузырёк, залпом опрокинула снадобье.
— Да ладно брехать-то, — хохотнул он, и ладонь нырнула за корсаж её платья. — У тебя в жизни голова не болела…
От воспоминаний об Иване накатил острый приступ тошноты, и низ живота скрутила резкая боль. Мавра бросилась к ближайшим кустам, радуясь, что Елизавета умчалась плясать вокруг костров, а остальные спутники затерялись в толпе.
Выбравшись спустя некоторое время из зарослей, она решила, что потихоньку отправится домой. Ноги и руки дрожали, и боль внизу всё усиливалась. Однако уйти незаметно не вышло. Откуда ни возьмись рядом появился Петрушка — вот уж кого ей сейчас меньше всего видеть хотелось, — да не просто появился, а принялся тормошить и приставать с нежностями. Это было настолько на него непохоже — миловаться на людях, что Мавра даже через свой дурман удивилась — пьян, что ли? Впрочем, он и во хмелю в сатира не превращался. В другое время Мавра бы порадовалась и начинание поддержала, но нынче его внезапный амурный задор ничего кроме раздражения у неё не вызвал, и она довольно резко его окоротила. Пётр ушёл обиженный, и Мавра, с трудом держась на ногах, медленно побрела восвояси.
* * *
Водрузив на голову Розуму свой венок, Анна бросила быстрый взгляд через плечо. Так и есть! Смотрит. У братца Михайлы был такой ошарашенный вид, что она едва не расхохоталась. Так-то тебе, пёс поганый! Будешь знать, как чужие письма читать! Помечись теперь, последи, иуда!
И, улыбнувшись казаку, Анна устремилась в гущу пляшущих людей. Настроение было прекрасное! Сегодня впервые за последние три месяца — с тех пор, как мать застала в её светёлке Митеньку, — ей хотелось петь, плясать и смеяться. Анна сама удивлялась своему состоянию — чудилось, что именно сегодня, в этот древний праздник случится что-то удивительное и обязательно радостное!
Рыжий конопатый парень налетел на неё в толпе и притянул к себе, обняв за талию. Анна не успела влепить наглецу оплеуху, как ухо обожгло жаркое дыхание:
— Анна Демидовна, это вам! Спрячьте, чтоб не увидали! — и в ладони Анны очутился кусочек бумаги.
Рыжий с хохотом прянул прочь, и Анна устремилась в гущу очередных пляшущих. Записка жгла пальцы. Ныряя среди людей, она выбралась на край поляны, огляделась — ни фискалки-горничной, ни любезного братца Михайлы поблизости не было. Анна быстро развернула записку, поднесла к самым глазам, силясь прочесть в рассеянном молочном лунном свете, а прочитав, вновь оглянулась и, подобрав подол сарафана, почти бегом устремилась в сторону посада.
Глава 13
в которой праздник продолжается, а Алёшка становится самым несчастным человеком на свете
— Уф! Насилу хоть кого-то нашёл! Как сквозь землю все провалились…
Алёшка оглянулся и увидел улыбающееся лицо Александра Шувалова.
— Ты Прасковью Михайловну не видал?
Алёшка покачал головой.
— Надо найти её, она ж трусиха страшная и не любит таких игрищ, небось, от ужаса окоченела.
И Шувалов вновь нырнул в толпу.
Алёшке подумалось, что он прав — нельзя оставлять барышень без присмотра в этом разгуле. Конечно, народу кругом полно и никто не обидит, но всё же… И он закрутил головой, пытаясь различить хоть чьё-нибудь знакомое лицо.
Мелькнули молодые девки из домашней прислуги, один из конюхов, истопник Василий и ещё несколько знакомых с посада, на миг показалось лицо Михайлы Воронцова — поджатые губы презрительно кривятся. Встретившись глазами с Алёшкой, он отвернулся.
Медленно переходя от костра к костру, Алёшка искал своих, сокрушаясь, что засмотрелся по сторонам и упустил момент, когда Елизавета растаяла в гуще празднующих. Вот уж её-то точно не следовало оставлять без пригляда.
Дойдя до реки, он спустился к воде. Пока здесь никого не было, позже придут девушки, пускать на воду гадальные венки, а сейчас берег был пуст. Он уже повернул назад, чтобы вновь идти на луг, когда за ветвями ракитника почудилось шевеление, а ухо уловило тихий смех. Он обогнул лохматый куст и замер — там на траве Данила жарко целовал Елизавету. Лица её Алёшка не видел — цесаревна сидела к нему спиной, но он узнал красный сарафан и пышные золотистые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Вновь прозвучал тихий журчащий смех, и Данила мягко уложил свою даму на травяную перину…
* * *
Михайла Воронцов проводил взглядом стройную прямую фигуру кузины — та с двумя девушками, своей горничной и ещё одной, из комнатной дворцовой прислуги, встала в хоровод вокруг одного из костров — и озадаченно почесал лоб. Ну и дела… Ай да Нюшка! Двух месяцев не прошло, как забыла ненаглядного и завела амуры с другим. Вот уж верно говорят: «Бабьи слёзы дёшевы». А уж рыдала по своему купчишке! Тётка Авдотья боялась, как бы топиться не вздумала, умоляла матушку порадеть, чтобы пристроить непокорную дочь к Елизаветину двору. Пристроили на его голову…
То-то Михайле казалось, что она последнее время успокоилась и повеселела… Дерзить ему начала… Вот окаянная девка! Тянет её на всякую голытьбу! Сперва купец, а теперь и вовсе мужика нашла. Честь дворянская для неё — пустой звук! Никакой гордости! А ему новая докука. То следил, чтобы любезнику писать не вздумала, а теперь совсем беда — придётся караулить, чтобы с Розумом этим не сошлась. И случись что, весь спрос с него будет — не уследил.
Михайло досадливо сплюнул. Все ровно с ума от этого казака посходили: и фрейлины, и девки сенные. Да что там девки! Елизавета — и та на него заглядывается… Быстро Шубина своего разлюбезного позабыла… А как убивалась! Михайло ей даже сочувствовал… А на деле оказалось всё, как у прочих: бабья любовь, что роса утром — солнце взошло, и нет её, будто вовсе не бывало.
Подошли Иван Григорьев и Пётр Шувалов, второй хмурый и злой, первый, напротив, весёлый и довольный.
— Что, всё пасёшь свою козу? — хмыкнул Григорьев, проследив за взглядом Михайлы. — Экий ты безотвязный! Продыху девке не даёшь…
— Это она мне продыху не даёт! Навязались они на мою голову, — процедил Михайло зло. — Тётка может радоваться! Не желала зятя-купчину? Получи мужика!
Григорьев присвистнул:
— Никак Розум?
— Чтоб его черти задрали! — свирепо рыкнул Михайло.