Чтение онлайн

Немолодая, очень смуглая и горбоносая женщина подала глиняную миску с ароматной, пахнущей чесноком похлёбкой и большую лепешку. Ложку ему не дали, но исподтишка оглядев сидевших возле костра, он заметил, что их не было ни у кого. Варево оказалось достаточно густым, и вскоре Алёшка приловчился зачерпывать его куском лепёшки.

Закончив танец, женщины расселись вокруг костра — завели протяжную песню, и вновь Алёшка слушал с удовольствием. У всех троих были очень красивые голоса. Постепенно остальные тоже принялись подпевать, и он невольно подивился — и мужчины, и женщины, все как на подбор оказались певучие и голосистые.

В ночной тишине коротко прозвучал топот копыт, из чернильного мрака в свет костра въехал всадник на вороной лошади, и Алёшка вмиг забыл обо всём на свете. Конь был прекрасен! Мощный, рослый, с красивой головой и широкой грудью, он так разительно отличался от прочих крепких, справных, но неказистых видом лошадок, что казался сказочным волшебным существом.

— Я хотел показать тебе этого красавца, — сказал Григорий, поднимаясь, и Алёшка вскочил следом.

Они подошли к коню. Тот переступал на месте тонкими длинными ногами, задирал голову, густой хвост мёл по бокам. В сторону протянутой Алёшкой руки зло прижал уши.

Всадник, повинуясь приказу вожака, спрыгнул на землю и взял жеребца под уздцы. Ласково и успокаивающе приговаривая, Алёшка внимательно осмотрел коня, прощупал ноги, спину, разглядел копыта, заглянул в зубы и изъянов не нашёл. Наконец, выбрался из-под конского брюха и потрепал животное по шее. Жеребец передёрнул гривой, но зажимать уши и коситься не стал, словно признал за своего.

— Вижу, разбираешься в лошадях, — усмехнулся Григорий, внимательно и с удовольствием наблюдавший за манипуляциями гостя.

— Так я ж казак, — рассмеялся Алёшка. — С малолетства с лошадьми… Добрый конь! Были б у меня гроши, взял бы не торгуясь, а так могу только посоветовать Её Высочеству купить, а там уж, как она решит.

— Что ж, и на том спасибо, — отозвался Григорий, и они вернулись к костру. Впрочем, Алёшка садиться не стал — попрощался. Однако быстро уйти ему не пришлось — стоило удалиться на десяток шагов, как его окликнули:

— Постой, гаджо!

Он обернулся — подходила давешняя старуха, не то гадалка, не то ведьма, он запамятовал, как её звали.

— Что такое «гаджо»? — поинтересовался он: вот уже не в первый раз слышал это слово, а значения не знал, и спросить у Григория отчего-то постеснялся.

— Человек другого племени. Не цыганского, — пояснила она. — Я хочу рассказать тебе, что увидела на твоей руке. Раз уж ты снова пришёл сюда. У тебя интересная судьба…

Алёшка сунул руку в карман, вытащил алтын и протянул старухе:

— Возьми, бабуся. Не нужно мне гадать, спасибо. Я не верю в гадание.

— Ты грамоту разумеешь? — спросила она невпопад, не спеша брать монету. — Читать обучен?

Алёшка удивился.

— Разумею.

— А ежели я скажу тебе, что не верю в ваши книги, потому как сама читать не выучилась? Смеяться, поди, над тётей Зарой станешь? Во что там можно не верить — знай складывай буквы в слова… — Она усмехнулась. — Я, чаворо, ничего не угадываю, а просто читаю то, что написано на руке. Умею читать и читаю. Как ты свои книги.

— Моей матери цыганка нагадала, что она чуть ли не боярыней станет и весь хутор будет ей в ноги кланяться, а беднее и несчастнее её на свете нет…

— Твоя мать умерла?

— Нет. — Алёшка перекрестился и добавил грустно: — Надеюсь, что нет. Полгода уж о ней не слыхал ничего, не знаю, как они там без меня, может, уж вовсе по миру пошли…

— Тогда почём знаешь, что предсказанное не сбудется? — перебила старуха.

Алёшка поморщился и сунул ей в ладонь монету, но сказать ничего не успел.

— За ласку спасибо! Отказываться не стану, да только не затем пришла… Рук твоей матери я не видала, а твою рассмотрела внимательно и хочу сказать, что такой причудливой судьбы мне читать не приходилось. Ты не здешний, родился далеко отсюда…

— Тю! — рассмеялся Алёшка, отчего-то разговор его нервировал. — Шоб цэ визнать, ничего бачить нэ треба, достало чути, як я розмовляю…[102]

Но тётя Зара пропустила насмешку мимо ушей.

— Ты из бедной семьи, рос в нужде, но мать тебя любила и как могла старалась вывести в люди. Она хотела, чтобы ты стал попом. А потом ты встретил большого человека, который привёз тебя сюда… Ну что, чаворо, права я или нет?

Алёшка глядел с изумлением и молчал, но старуха, похоже, ответа и не ждала — кажется, она ни на миг не сомневалась в своей правоте.

— Письмена твоей судьбы, чаворо, так чётко начертаны на твоей ладони, что ошибиться в толковании невозможно. Всю твою жизнь до самого смертного часа осияет дивная звезда. Свет её будет ослепителен, иногда он станет согревать тебя и нежить, иногда обжигать и терзать. Она спустится к тебе с небес и вознесёт с собою вместе на головокружительную вышину… Так вот, чаворо, когда выше тебя окажется лишь только сам Господь Бог, а люди с небосвода станут чудиться крошечными, едва различимыми песчинками, не забудь, что небеса холодны и лукавы и могут погасить жар даже самого горячего сердца… Сбереги его живое тепло, и тебе будет легче пережить потери…

Пока она говорила, голос становился всё громче и пронзительнее, так что по спине невольно прошёл озноб, и когда смолкла, Алёшка вздрогнул, словно очнулся, и безотчётно передёрнул плечами. Отчего-то на него напало непривычное раздражение. И здесь звёзды — поди ж ты!

— Мы люди маленькие, на зирки не задивляемся, — резко бросил он и зашагал прочь.

— Судьба и на печке сыщет — хоть прячься, хоть нет, — прозвучало вслед.

– ------------------

[102] Чтобы это узнать, ничего видеть не нужно, достаточно слышать, как я разговариваю (укр.)

* * *

После цыганкиных капель ей было так худо, что впору не плясать и козой скакать, а лечь, свернувшись в клубок, и ждать смерти. Вязкая тошнота то накатывала, то отступала, голова кружилась, и всё плыло перед глазами так, ровно она четверть вина в одиночку выпила. Ей бы сказаться больной и остаться дома, тем более, что так оно и было, но Мавра опасалась, что Парашка догадается, что случилось с подругой, а то ещё, чего доброго, и Елизавете доложит…