Чтение онлайн

Каждый вносил что-то свое. Высоцкий посвятил «МетрОполю» песню, он как-то спел из нее несколько куплетов. Потом все это куда-то исчезло, как и многое другое. Или Фридрих Горенштейн, который позже уехал в Берлин. Как-то зимой он пришел к нам в рейтузах. Аксенов немного удивился и сказал:

— Фридрих, ты, кажется, забыл надеть штаны…

— Вася! — вскричал Фридрих. — Я не забыл. Я просто утеплился.

У «МетрОполя» было много помощников. Они помогали нам клеить страницы, считывать корректуру. Объем альманаха около 40 печатных листов. Стало быть, нужно было наклеить на ватман около 12.000 машинописных страниц, учитывая 12 экземпляров. Как выглядел альманах в его «первом» издании? На ватманскую бумагу наклеивались по четыре машинописных страницы. Такой макет разработал Давид Боровский из Театра на Таганке. Это похоже на двенадцать зеленоватых могильных плит. Вот, опять похоронная тема… Борис Мессерер придумал фронтиспис и марку альманаха — граммофон. Сначала хотели наклеить фотографии авторов. Горенштейн заранее принес две: анфас и профиль. Но потом поняли, что они быстро отклеются, и отказались. Название принадлежит Аксенову. «МетрОполь» — это литературный процесс здесь, в метрополии. В предисловии, тоже написанном в основном Аксеновым (там чувствуется его стиль), сказано, что альманах — шалаш над лучшим в мире метрополитеном.

Мы не хотели складывать гору рукописей и сделал и альманах в виде готовой книги. Один экземпляр собирались предложить Госкомиздату, другой — ВААПу. Для издания здесь и за рубежом. То есть мы собирались предложить переиздание того, что мы уже издали. Так и написано в предисловии: «Может быть издан типографским способом только в данном составе. Никакие добавления и купюры не разрешаются». Это требование особенно взбесило наших оппонентов.

Началом кампании против «МетрОполя» стал секретариат Московской организации Союза писателей. Он состоялся 20 января 1979 года. Во-первых, мы не думали, что их там будет так много. А их было человек пятьдесят. Во-вторых, мы получили от них какие-то очень возбужденные повестки с нарочными: вам предлагается явиться… в случае неявки… Дальше шли угрозы. В-третьих, это «заседание парткома» было накануне нашего предполагаемого вернисажа, который их особенно напугал и стал основной темой заклинаний. Они были уверены, что после вернисажа о «МетрОполе» заговорят по «голосам», потом выйдет книга на Западе. «Предупреждаю вас, — заявил председатель собрания Ф.Кузнецов, — если альманах выйдет на Западе, мы от вас никаких покаяний не примем».

Все было заранее срежиссировано. Вставал один деятель за другим, кричали, возмущались, пугали. Кто-то даже всплакнул от ненависти. Грибачев сказал мне в коридоре с блатной доверительностью: «Что бы вы там ни говорили, все равно вам, ребята, хана». Нас было пятеро — составителей. Все было так мерзко, так подло, что нам ничего не оставалось, как вести себя «героически». Искандер сказал, что в своей стране мы живем как под оккупацией. На Попова разозлились за то, что он записывал их же выступления. Аксенов назвал Союз писателей детским садом усиленного режима.

Позже нас обвиняли в том, что мы задумали «МетрОполь» с тем, чтобы опубликовать его на Западе. Это фактически неверно. Мы отослали — через знакомых, которые с огромным риском для себя взялись вывезти альманах за границу, — два экземпляра во Францию и Америку, но не для того, чтобы печатать, а на сохранение, и в этом оказались предусмотрительны. Когда же случился большой скандал и наши планы напечатать «МетрОполь» в стране рухнули, авторы дали согласие на публикацию альманаха на русском языке в американском издательстве «Ардис», которым тогда руководил Карл Проффер, друг многих из нас, напечатавший много хороших русских книг.

Это он поспешил объявить по «Голосу Америки», что альманах находится в его руках. После этого отступать было некуда. Некоторое время спустя альманах вышел на английском и французском.

Первоначально было задумано так: мы устраиваем вернисаж «МетрОполя», то есть знакомим с ним публику. Сняли помещение. Праздник должен был состояться в кафе «Ритм» возле Миусской площади. Пригласили человек триста. Дальше началась детективная история.

КГБ отреагировал по-военному: квартал оцепили, кафе закрыли и опечатали по причине обнаружения тараканов, на дверь повесили табличку «Санитарный день», а нас стали таскать на допросы в Союз писателей.

Всячески пытались расколоть. Говорили, что нам не по пути с Аксеновым — у него на Западе миллион! Мерзко шутили по поводу фамилии Липкина: Липкин — Влипкин. Искандера старались «отбить», но он не «отбивался»… Начались репрессии, бившие почти по всем «метрОпольцам»: запрещали книги (уже вышедшие не выдавались в библиотеках), спектакли, выгоняли с работы.

Теперь тогдашние начальники СП и организаций позначительнее валяют дурака и даже оправдываются, растерявшись от резкой перемены погоды, но в 1979 году они были настоящими палачами. Один пример: моего отца, занимавшего в то время крупный дипломатический пост в Вене, срочно вызвали в Москву, и секретарь ЦК Зимянин от имени Политбюро, где решили, что «МетрОполь» — начало новой Чехословакии, предложил ему поистине нацистский ультиматум: либо твой сын подпишет отречение от «МетрОполя», либо не поедешь обратно в Вену… Зимянин не пожелал говорить с моим отцом наедине, так как воспринимал его уже как противника. Присутствовал Альберт Беляев, в ту пору «центровой» гонитель культуры, и заведующий Отделом культуры ЦК Шауро, с которым отец был знаком со студенческих лет. Когда Зимянин показал на отца и спросил: «Вы знакомы?» — Шауро протянул руку и представился: «Шауро». Так проходил водораздел. Такой был страх… Зимянин зачитал из альманаха наиболее «острые» куски, обозвал Ахмадулину проституткой и наркоманкой, а насчет меня заметил:

«Передай сыну, не напишет письма — костей не соберет». Я не написал — они выбросили отца с работы… Я никогда не жалел об участии в «МетрОполе», это хорошая школа жизни, но палачей альманаха за такую школу не благодарю.

Они заявляли о «пошлости» песен Высоцкого накануне его смерти, расправились с Аксеновым, лишив его в конце концов советского гражданства, много лет не печатали исключенного из СП Попова, травили Липкина и Лиснянскую, вышедших из Союза в знак протеста против исключений.

Кампанию травли «МетрОполя» со всей решительностью, отражавшейся на неустанно потеющем лице, возглавил Феликс Кузнецов. Когда он выдыхался, то распахивал двери кабинета, и в него врывались, чтобы продолжить с нами борьбу, бледнолицый Лазарь Карелин и румяный, в комиссарской кожанке Олег Попцов. В статье «Конфуз с «МетрОполем»» («Московский литератор», 9 февраля 1979 г.) Кузнецов писал:

«Эстетизация уголовщины, вульгарной «блатной» лексики, этот снобизм наизнанку, да по сути дела и все содержание альманаха «МетрОполь», в принципе противоречат корневой гуманистической традиции русской советской литературы… Не надо варить пропагандистский суп из замызганного топора и представлять заурядную политическую провокацию заботой о расширении творческих возможностей советской литературы».

По приказу свыше была спущена целая свора критиков альманаха, мнение которых о «МетрОполе» (опубликованное в том же «Московском литераторе») было единогласным: «порнография духа». Римма Казакова считала, что «МетрОполь» — «это мусор, а не литература, что-то близкое к графомании».

Владимира Гусева мучительно тревожила «судьба молодых писателей, в том числе участвующих в этом сборнике. Нам не все равно, пишет ли молодой писатель о мужских и женских уборных, как Ерофеев, или об одном лишь пьянстве и половых извращениях, как Попов».

Известные борцы идеологического фронта, контрразведчицы от литературы Татьяна Кудрявцева и Тамара Мотылева тоже печатно тревожились по поводу «идейной ясности», а Николай Шундик грозил:

«…Ты, участник этой затеи, станешь объектом самых дешевых политических спекуляций».

Сейчас все это выглядит просто вздором, мы и в 1979 году смеялись над таким бредом, однако в те времена бред был не шуткой — приговором. Сергей Залыгин нашел, что рассказы Попова «за пределами литературы». Григорий Бакланов, вторя Кузнецову, ласково обозвавшему мой рассказ «Ядрена Феня» «безнравственной пачкотней», заявил:

«Я уже не говорю о рассказах, например, Ерофеева, которые, вообще, не имеют никакого отношения к литературе».

Неужели маститые писатели не понимали, что их высказывания повлекут за собой свирепые оргвыводы? Не случись, на счастье, перемен, мы и теперь бы сидели с кляпом во рту. Так бы и померли с Поповым «бывшими» писателями, просуществовавшими в СП 7 месяцев и 13 дней. Черт с ним, с СП СССР, но никто никогда не покаялся, как с их, так и с нашей стороны.

Скольких мы потеряли? Борис Бахтин умер. Кроме Фридриха Горенштейна, напечатавшего когда-то в «Юности» незабвенный рассказ «Дом с башенкой», в эмиграции оказались Юрий Кублановский, Юз Алешковский, Василий Ракитин… Недавно ушел из жизни Юра Карабчиевский.