Шатун
Шрифт:
Медведь судорожно задергал лапами, вздрогнул всем телом, и огромная голова безжизненно повалилась набок. Тимоха вытащил руку из пасти зверя, провел по окровавленной щеке и вдруг тяжело, точно куль соли, упал рядом с убитым медведем. И если бы кто со стороны посмотрел сейчас на недавних противников, не сразу определил бы, кто вышел победителем в этой страшной рукопашной схватке.
Исцарапанный, избитый Серко перестал визжать и скулить. Он осторожно подошел к хозяину, положил лапы ему на грудь, лизнул в щеку... Но Тимоха лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и Серко снова стал тихонько поскуливать.
Наконец Тимоха очнулся. Он повернулся на бок, приподнял голову. Серко, радостно повизгивая, завилял хвостом и принялся лизать ему лицо.
— Добрый ты мой...— проговорил Тимоха, погладив собаку.— Умный ты мой... Кабы не ты, не справиться бы мне с соседом.
Почувствовав боль на щеке, Тимоха приложил горсть снега к ране. Потом помыл снегом окровавленные руки. С трудом поднялся на ноги, отряхнулся.
Медведь неподвижно лежал на снегу. Из груди у него торчала рукоятка ножа. Вокруг широким алым пятном запеклась на шкуре густая кровь.
— Ну, вот и мы с тобой таежное крещение приняли, как дед-то говорил. Не поддались, значит, осилили своего соседа. Ну, а теперь, Серко, и тебе работа найдется. Сейчас свежевать будем, пока не остыл, а потом нарты сделаем да домой отвезем. Теперь мяса нам хватит. Вот так, Серко.
Глава восьмая
СОЛНЦЕ — НА ЛЕТО, ЗИМА — НА МОРОЗ
Как-то ночью Тимоху разбудил шорох на чердаке.
— Верно, мыши скребутся,— спросонья пробормотал он.— Много их у нас развелось. Тоже к теплу тянутся да корм себе ищут. Им тоже в лесу никто ничего не припас.
Мышей и правда в избушке развелось много. Днем на глазах по полу шмыгали. Серко за ними охотился, да разве мышь поймаешь? Юркнет под бревно, и не схватишь. А кошки нет, и взять ее негде. Осмелели мыши, под углами скребутся, пищат. Ночью по хозяину бегают. На чердаке медвежье мясо кругом обгрызли.
Шорох на чердаке усилился. Послышался скрежет когтей, а потом кто-то будто в ладоши захлопал.
«Нет, не мыши это,— подумал Тимоха,— мышь так не может. И прошлой ночью тоже вроде чудилось».
Тимоха сел на нарах. Взял из угла нащепанную лучину. Зажег от горячих углей, воткнул в щель бревна. Огонек лучины тускло осветил прокопченные дымом стены и потолок, маленькое окошечко, заделанное куском льда.
Сверху снова донеслись скрежет и хлопанье.
— Свят, свят, свят...— перекрестился Тимоха.— Сгинь, нечистая сила!
Он вытащил из щели горящую лучину, вышел за дверь. На чердаке, под крышей, промелькнуло что-то белое, большое и вмиг исчезло.
— Сохрани господь и помилуй,— опять перекрестился Тимоха.
Вместе с Серком он трижды обошел избушку, окрестил ее со всех сторон горящей лучиной, вернулся в избу, но до рассвета так больше и не заснул. Сидел на нарах, думал о том, что кто-то, незваный, непрошеный, стал приходить к нему по ночам, вспоминал тот страшный сон и гадал, как избавиться от нечистой силы.
«Нет у меня иконы,— решил он наконец,— вот нечисть и одолевает. Пойду-ка в лес нынче, поищу божье дерево, вырублю чурку и сделаю икону. Вот тут в углу божницу сколочу, все ладно и станет».
...Утро выдалось морозное. Но когда солнце поднялось над лесом, чуть потеплело. Тимоха деревянной лопатой очистил крылечко от снега, подмел березовым веником. Подвязал лямпы, посмотрел на чистое, безоблачное небо и повеселел :
— Ты глянь-ка, Серко, как солнышко светит и пригревает. Ровно по-весеннему. В эту-то пору, мама сказывала, солнце на лето поворачивает, а зима — на мороз. Каждый день теперь прибывать будут дни. Маленечко, на воробьиный шаг, а все прибудет. А уж морозы пойдут теперь самые лютые. Ну, да нам-то морозы теперь нипочем!
В лесу было тихо. Казалось, что все живое затаилось, скованное холодом. Только дятел где-то на сушняке робко и редко, не так, как летом, стучал своим клювом. Шарканье лямп по снегу далеко разносилось по лесу. Остановится Тимоха на минуту, чтобы оглядеться, и даже дыхание свое слышит, и как сердце бьется, тоже слышит. Тишина. Только ветерок чуть шумит хвоей, бродит не спеша по верхушкам деревьев. Пробежит, качнет ветви, пухлые снежные комья на них сверкнут тысячами огней. Иной не удержится, сорвется, покатится вниз по веткам, зацепит другие, и дерево вмиг одевается густым облаком белой сверкающей пыли.
В тайге зимой все подвластно холоду. И люди, и деревья, и зверь, и птица — все прячутся, кто как умеет. Белка и заяц — те новые шубы надевают каждую зиму. Куропатки и рябчики в снег зарываются от мороза, медведь — в берлогу, мышь — в нору.
Один только ручей в овраге будто и не чует холода. Кругом сугробы, мороз трещит, речка и та замерзла, а ручеек не стынет и под лед не прячется. Бормочет себе, будто за лето не наговорился с кем-то. Голый, черный, как летом. Над водой клубится жидкий парок, будто не вода течет, а кипяток. И петляет, петляет, как заячий след. Летом и не увидишь его — прячется в траве да в кустарниках, а сейчас весь на виду как на ладони.
Рядом с ручьем большие следы, точно стадо коров прошло на водопой. Лоси тут шли. И не раз, видно. След и свежий, и старый — вперемешку.
— И чего они всё по оврагу бродят? — вслух раздумывал Тимоха.— Если воду пить, так тут бы и пили, а то идут куда-то, точно гонит их кто. А дай-ка и мы, Серко, по следу пройдем, посмотрим, что их там манит.
...Чем ближе к истоку, тем круче становились склоны оврага. Снег на них не держался, срывался вниз. Они, как темные стены, сходились всё уже и уже. Вот и ручей кончился, и овраг кончился. Из-под крутого берега, из-под лохматых корней бежал тоненький родничок. А след лосиный шел дальше. Вот он свернул в сторону. Тут лоси, скользя и срываясь, лезли на крутой голый берег. И тут столько было следов, что сразу стало понятно, что не раз топтались здесь лоси на одном месте. Разглядывая следы, Тимоха вдруг понял, что влекло сюда лосиное стадо. Земля тут была не черная и не бурая, а светло-серая, каменистая, как лед, и повсюду на этой земле частыми бороздками, точно резцом прорезанные, виднелись следы лосиных зубов. Вот оно что!
И, видно, сладкой была тут земля. Вон как старались лоси: и на колени становились, и срывались, и снова лезли по круче...
Полез и Тимоха по следу. Ухватился рукой за торчащие из земли плети корней, тоже, как лось, встал на колени, дотянулся, прильнул лицом к холодной шершавой земле, погрыз зубами, почмокал губами. И тут расплылось в улыбке Тимохино лицо, повеселели глаза...
— Соль! — крикнул он.— Соль, Серко, иди-ка сюда! Соль мы с тобой нашли. Клад нашли! Вот так.
Серко прибежал на зов. И он тоже грыз и лизал соленую землю. Видно, тоже по соленому соскучился. А Тимоха уже топором вырубил кусок соленой земли, отряхнул, огладил руками и сунул за пазуху.