Чтение онлайн

Посадник ждал, что я поклонюсь. Или хотя бы оторвусь от работы, выпрямлюсь, изображу почтение.

Я отмерил три капли красной эссенции, уронил их в котёл и помешал варево длинной деревянной ложкой. Жидкость вспыхнула рубиновым, и по кухне поплыл резкий травяной запах.

— Не стойте в проходе, Михаил Игнатьевич, — сказал я, не поднимая головы. — Там люди с водой и тряпками бегают, собьют ещё. Либо помогайте таскать, либо к стене отойдите.

Повисла тишина.

Варя охнула и прижала ладонь ко рту. Тимка выронил полено, и оно покатилось по полу с глухим стуком. Матвей застыл на месте, переводя взгляд с меня на посадника и обратно.

Желваки на скулах Михаила Игнатьевича дрогнули. Он медленно повернул голову и посмотрел на Ярослава — тот стоял у стены с совершенно безмятежным лицом, словно не слышал ничего интересного.

Посадник снова посмотрел на меня. В его глазах плясал холодный огонь, но голос прозвучал ровно:

— Ты понимаешь, что я могу с тобой сделать?

Я отложил ложку и вытер руки чистым рушником. Не торопясь, тщательно — палец за пальцем. Пусть подождет.

— А что вы можете, Михаил Игнатьевич? — я поднял взгляд и криво усмехнулся. — Наградить? Или наказать за то, что мы вашу работу сделали?

Я кивнул в окно, где мелькали вояки гарнизона.

— Доблестный гарнизон, я погляжу, как раз к шапочному разбору подоспел. Доспехи-то как натирали — блестят, глаз не оторвать! Жаль только, парада не будет. Зрители устали, да и трупы вид портят.

Посадник побагровел.

— Ты забываешься, Александр! — рявкнул он. — Ты собрал вооруженную банду в черте города! Это бунт!

— Это не банда, — отрезал я, убирая усмешку с лица. — И уж тем более не войско.

— Нет? — процедил он, сжимая кулаки. — А что же это?

— Это мои друзья и соседи. Те, кто не сбежал, а встал плечом к плечу, пока ваши «блестящие» солдаты спали в казармах.

Я шагнул ближе, глядя ему в глаза.

— А что до лазарета… Взгляните сами. Там, на полу, вперемешку лежат слободские мужики, ваши стражники и посадские дураки, которых Демид бросил подыхать, когда дело пошло не по его плану. Я лечу всех без разбора. Своих, чужих — плевать. Сейчас для меня нет врагов, есть только раненые.

— Благородно, — сказал он наконец, не оборачиваясь.

— Практично. Мёртвые враги воняют. Живые — запоминают, что их могли добить, но не стали.

Он обернулся, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на интерес. Посадник переоценивал меня. Пересчитывал расклад.

— А вот где была ваша стража, когда нас резали, — добавил я, — вопрос интересный.

Желваки на его лице снова заходили под кожей.

— Ломов был здесь.

— Ломов был здесь с дюжиной ребят. Против полусотни головорезов. Один к четырём, Михаил Игнатьевич. И он держался, пока конница Ярослава не ударила в спину посадским. А где были остальные? Где был гарнизон? Где были ваши сотни?

Посадник молчал. Я видел, как багровеет его шея над воротником кафтана, как сжимаются кулаки.

— Гарнизон опоздал, — продолжал я ровным голосом. — И я оправдываться не собираюсь. Нас пришли убивать. Толпа отморозков с ножами и кистенями, посреди ночи. Что я должен был делать — ждать, пока ваши люди соизволят явиться? Дать себя зарезать?

— Ты мог послать за помощью.

— Послал Ломов, а мы в окружении были. И мы дрались сами. Чем было. И выстояли.

Я подошёл ближе. Посадник был выше меня на полголовы, но сейчас это не имело значения. Здесь, на моей кухне, среди запаха трав и стонов раненых за стеной — хозяином был я.

— Так что самоуправство — это громкое слово, Михаил Игнатьевич. Я бы назвал это самообороной или выживанием. Называйте как хотите.

Мы стояли друг напротив друга, и воздух между нами звенел от напряжения. Я знал, что играю с огнём. Посадник — не Демид, его не победишь в уличной драке. Он будет помнить каждое слово, копить обиду, ждать момента.

Но и прогибаться я не собирался. Прогнёшься раз — сядут на шею навсегда.

У дальней стены Ярослав стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Молчал. Наблюдал. Одно его присутствие говорило посаднику: этот повар не один. За ним сила, с которой придётся считаться.

Холодный нейтралитет. Два хищника, которые не могут друг друга сожрать. Пока не могут.

Молчание затянулось.

Посадник стоял напротив и я по глазам видел — размышляет. Пришёл давить — нарвался на того, кто не прогибается. Теперь ищет выход, чтобы не потерять лицо.

Я решил помочь. По-своему.

— С пехотой вы опоздали, Михаил Игнатьевич. Война кончилась, но грязь осталась.

В его глазах появилась настороженность.

— Там, на площади, куча трупов, — продолжал я, помешивая варево. — Негоже, чтобы в городе мертвецы валялись. Это ваша работа — чистота улиц.

— Моя работа?

— А чья ещё? У меня люди либо раненых лечат, либо сами раненые. А у вас сотня во дворе скучает.

Краем глаза я заметил, как дрогнули губы Ярослава. Едва заметная усмешка — и снова каменное лицо.

— И лекари нужны. Эликсиры кровь останавливают, но резаные раны надо зашивать. Я повар, а не лекарь.

Посадник молчал. Гордость боролась с разумом — я видел это на его лице. Всё, что я говорил, было правдой, и возразить нечего.

— Так может, хоть с этим успеете? С войной опоздали, бывает, но помочь все это убрать — можете. И людям поможете, и покажете, кто тут власть. А то слухи пойдут — посадник проспал, пока Слободку резали, а потом даже трупы убрать не соизволил.

Удар попал в цель. У посадника дёрнулась щека, сжались кулаки. Репутация для него не пустой звук, а я ткнул носом в очевидное: ты облажался, и весь город видел.

Но я давал выход. Приди, помоги, покажи заботу — и часть позора смоется.

Он это понимал и я понимал, что он понимает.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Лекари будут. Повозки тоже.

— И тряпьё для перевязок. У нас уже простыни на бинты пустили.

— Будет.

— Благодарю. Это разумно.

Слово «разумно» повисло в воздухе. Так хвалят ребёнка, который наконец сделал то, что требовали. Он проглотил это вместе с желчью.

Запомнит обязательно мои колкости, но сейчас — кивнул. Сделка заключена.

Посадник двинулся к двери, и я уже думал, что разговор окончен, но на пороге он остановился, положив руку на косяк. Помедлил, словно подбирая слова.

— Я пришлю помощь, — сказал он, не оборачиваясь. — Лекарей, повозки, тряпьё. Всё, что просил, но не думай, Александр, что мы теперь друзья.

Он повернул голову, и я увидел его жёсткий, властный профиль с поджатыми губами.

— Ты навёл порядок в своём углу, это правда. Отбился от Демида, спас людей, даже врагов лечишь. Благородно. Или практично, как ты говоришь. Но ты стал проблемой.