Чтение онлайн

— Золото здесь ни при чём, — сказал я.

Его улыбка дрогнула.

— Что?

— На этом ужине, — я говорил негромко, но в наступившей тишине меня точно слышал каждый, — оценивали не только вы нас.

Он нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. За его спиной начались шепотки, шорохи, быстрые переглядывания.

— Я пришлю приглашение тем, кого захочу видеть своим гостем. — Голос мой был ровным, почти скучающим. — А кого не захочу — не пришлю. Хоть всю казну вынеси.

Тишина загустела еще сильнее.

Купец стоял, разинув рот, всё ещё сжимая кошель в побелевших пальцах. До него медленно и мучительно доходил смысл сказанных мною слов. До остальных тоже доходило.

Их оценивали.

Всё это время, пока они ели, пили, смеялись и снисходительно поглядывали на молодого повара — он смотрел на них. Взвешивал и решал.

Я видел, как меняются лица вокруг. Как гаснет снисходительность и на ее место приходит другое чувство — неуверенность, тревога, острое желание понравиться.

Купец наконец захлопнул рот. Сунул кошель обратно за пазуху, дёрнул плечом и вышел, не попрощавшись. Уши у него пылали маковым цветом.

Остальные потянулись следом — но шли теперь иначе. Тише, медленнее, задумчивее. Я читал вопрос в каждом взгляде, в каждой натянутой улыбке: А меня — выберут? А я — понравился? А что я сделал не так?

Вот так, — подумал я, провожая их взглядом. — Теперь вы понимаете, кто здесь решает.

Поток гостей редел, когда к выходу подошел Судья.

Я узнал его походку раньше, чем увидел лицо — вальяжную, походку человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Дородное тело, обтянутое дорогим сукном. Золотая цепь на груди — знак должности. Сытое, лоснящееся лицо с маленькими глазками, утонувшими в складках щёк.

Его честь Игнат Савельевич Мокрицын. Городской судья. Человек, который одним росчерком пера превратил долг Кирилла из восьмисот серебра в две тысячи.

Наверняка его пухлые руки, унизанные перстнями, подписывали бумагу о конфискации моей печи и всех продуктов, которые я собирался везти на ярмарку. «Жалоба поступила, — сказал тогда пристав, пряча глаза. — Порядок такой».

Жалоба. От анонимного доброжелателя. Разбирательство, которое так и не состоялось, потому что товар «испортился» в подвалах стражи.

Я ничего не забыл.

Судья остановился перед Кириллом и одарил его масляной и покровительственной улыбкой. От него пахло вином и потом.

— Воронцов! — Он хлопнул Кирилла по плечу, заставив того пошатнуться. — Славный ужин, славный! Давно так не едал. Этот петух — объедение, честное слово.

— Благодарю, ваша честь, — Кирилл склонил голову. — Рады, что угодили.

— Угодили, угодили… — Судья понизил голос, придвинулся ближе. Я стоял в двух шагах и слышал каждое слово. — Слушай, Кирилл. Я тут подумал. Мы же с тобой давние знакомцы, верно? Сколько лет друг друга знаем?

— Пятнадцать, ваша честь. Почти шестнадцать.

— Вот! — Судья поднял палец. — Шестнадцать лет! Это не шутка. И я, знаешь, не зверь какой. Понимаю, что времена нынче трудные…

Он сделал паузу, ожидая реакции. Кирилл стоял, не дыша.

— В общем, — Судья перешёл почти на шёпот, — если тебе нужно… я мог бы придержать исполнение по векселю. Ну, знаешь. Дать отсрочку. Недельку, может, две.

Я заметил, как дрогнули плечи Кирилла, а в глазах вспыхнула надежда. Неделя. Две недели. Это время. Шанс. Это…

— Ваша честь, — голос Кирилла дрогнул, — это было бы…

— Не нужно.

Я произнес это негромко и спокойно, как будто отказывался от второй порции супа.

Судья медленно повернул голову. Его маленькие глазки впились в меня, пытаясь понять — ослышался ли он.

— Что?

— Благодарю за предложение, ваша честь. — Я выдержал его взгляд, не моргая. — Но отсрочка не понадобится. Мы выплатим всё. В срок.

Кирилл рядом со мной побелел. Я чувствовал, как он дёрнулся — хотел что-то сказать, возразить, схватить меня за рукав, но промолчал. Умница.

Судья смотрел на меня тяжелым взглядом. Улыбка сползла с его лица, обнажив что-то неприятное под маской добродушия.

— Вот как, — произнёс он наконец. — Ну что ж. Дело твоё, Кирилл.

Он сказал «твоё», глядя на меня.

— Срок — через восемь дней, — добавил он, и в его голосе лязгнул металл. — Ни днём позже. Надеюсь, твой… партнёр… понимает, что такое закон.

— Понимаю, ваша честь, — ответил я ровно. — Лучше многих.

Что-то мелькнуло в его глазах — неуверенность? Подозрение? Он привык, что перед ним гнутся, заискивают, просят. А тут — мальчишка-повар смотрит прямо, говорит спокойно и отказывается от милости, которую не просил.

Ты ещё не понял, — подумал я, глядя в его сытое лицо. — Ты думаешь, что это ты мне отказал. А это я — тебе. И когда-нибудь ты вспомнишь этот вечер.

Судья фыркнул, развернулся и двинулся к выходу. Его жена семенила следом, так и не произнеся за весь вечер ни слова.

Кирилл дождался, пока за ними закроется дверь, и схватил меня за локоть.

— Саша, — прошипел он, — ты с ума сошёл?! Он же предлагал отсрочку! Неделю! Это же…

— Это цепь, — перебил я тихо. — Возьмёшь отсрочку — станешь должен ему лично. И должен будешь не деньги, а услугу. Он собирает услуги, как другие собирают долговые расписки.

Кирилл открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Но…

— Мы справимся сами, — сказал я. — Без его милостей.

И отвернулся к следующему гостю, давая понять, что разговор окончен.

Гостей осталось совсем мало, когда от стола у окна поднялась Зотова.

Она двигалась неторопливо, с достоинством женщины, которой некуда спешить и незачем суетиться.

Рядом с ней семенила Маша.

Девочка держала Зотову за руку. Главную сплетницу города, перед которой заискивали купцы и которой побаивались даже в Посадниковом доме. Держала крепко, по-хозяйски, как будто имела на это полное право.

Зотова не отнимала руки.

Они остановились у выхода. Варя шла следом, за ней тянулись остальные дети — усталые, сонные, но довольные. Сенька зевал так широко, что, казалось, сейчас вывихнет челюсть.

— Приходите ещё! — Маша задрала голову, глядя на Зотову снизу вверх. В её голосе звенела искренность, которую не подделаешь. — Обязательно приходите! Я вам куклу покажу, у меня есть кукла, Варя сшила, она красивая, у неё платье синее и волосы из ниток, настоящие почти!

Зотова посмотрела на девочку. Строгое лицо, поджатые губы, прозрачные светлые глаза, но что-то в них дрогнуло, когда Маша улыбнулась ей открытой детской улыбкой.