Чтение онлайн

— Что?

— Они хотят к нам попасть. — Я усмехнулся. — Не мы к ним — они к нам. Весь вечер они пытались понравиться, подлизаться, купить приглашение. Ты видел того купца с кошельком? Он предлагал золото — а я ему отказал. И знаешь что? Завтра он будет хотеть попасть в «Веверин» ещё сильнее.

Кирилл смотрел на меня, и в его глазах медленно, как рассвет, разгоралось понимание.

— Завтра, — сказал я, — мы открываем «Гуся» для обычных гостей. Цены — в три раза выше прежних. Бронь столов по записи. Половина города уже знает, что здесь ел Посадник. К утру будет знать весь город. Как думаешь — придут?

— Придут, — прошептал Кирилл. — Господи. Придут…

— Придут и заплатят. Потому что теперь это не просто трактир, а место, где ужинал сам градоправитель. — Я сжал его плечо ещё раз и отпустил. — Мы соберём эти деньги, Кирилл, и сделаем это с гордо поднятой головой.

Он молчал, смотрел на меня, потом на веселящуюся команду, потом снова на меня.

— Ты или гений, — сказал он наконец, — или сумасшедший.

— Зотова сказала то же самое. Почти слово в слово.

Кирилл фыркнул — неожиданно, нервно. Потом фырканье перешло в тихий, сдавленный, на грани истерики смех.

— Господи, — он утёр глаза тыльной стороной ладони. — Господи, Саша. Во что ты меня втянул.

— В приключение, — ответил я. — Ты же сам хотел начать сначала. Вот — начинаем.

Он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. Потом выпрямился, расправил плечи. В глазах ещё плескался страх — но он постепенно сменялся уверенностью.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Завтра так завтра. Цены в потолок так в потолок. — Он глубоко вдохнул и выдохнул. — Пойду скажу Дарье, чтобы готовила зал к наплыву.

Он ушёл — не сгорбленный, не раздавленный, а живой.

Я остался на крыльце один, глядя, как моя команда празднует победу.

Восемь дней, — подумал я. — Две тысячи серебра. Недостроенный трактир. Указ о сносе Слободки.

Но сегодня — сегодня мы победили.

Еремей Захарович читал отчёт о ценах на зерно.

Поставки из южных провинций задерживались — ранние морозы перекрыли речные пути. Это означало рост цен к весне процентов на двадцать, а если зима затянется — на все тридцать. Белозёров сделал пометку на полях: скупить запасы у мелких торговцев сейчас, пока не сообразили.

В камине потрескивали дрова. Бокал вина стоял на подлокотнике кресла — терпкий, с нотами чёрной смородины, двенадцатилетней выдержки. Белозёров отпил, не отрываясь от цифр. Хороший вечер. Спокойный. Дела шли своим чередом — так, как он любил.

«Золотой Гусь» его не беспокоил. Вексель на две тысячи серебром, срок — десять дней, из которых осталось восемь. Кирилл уже ничего не изменит как бы не старался. Долг есть долг. Закон есть закон. Белозёров умел ждать.

Стук в дверь — торопливый, сбивчивый — отвлек его от размеренных мыслей.

Он поморщился. Слуги знали: в такое время беспокоить только по срочным делам.

— Войди.

Дверь распахнулась с грохотом. Павел ввалился в кабинет, и Белозёров почувствовал привычную волну брезгливости.

Владелец «Сытого Монаха» выглядел так, будто за ним гнались собаки. Лицо красное, блестящее от пота. Бархатный камзол — дорогой, но безвкусный из-за большого количества золотого шитья — сбился набок. На пальцах поблёскивали перстни, которые на нём смотрелись как побрякушки на ярмарочном шуте.

— Шеф… Еремей Захарович… — Павел задыхался, хватал ртом воздух.

— Дверь.

— Что?

— Закрой дверь и вытри лицо. Ты капаешь на мой ковёр.

Павел дёрнулся, захлопнул дверь, вытащил платок и принялся промокать лоб. Его руки тряслись.

Белозёров отложил отчёт и откинулся в кресле. Он уже понял — что-то случилось. Павел никогда не являлся без приглашения, если только не случалось нечто из ряда вон.

— Говори.

— «Гусь». Ужин. Я был там, смотрел…

— И?

Павел сглотнул. Кадык дёрнулся на шее.

— Триумф, Еремей Захарович. Полный триумф.

Белозёров не двинулся. Только пальцы на подлокотнике чуть сжались.

— Продолжай.

— Я сидел у себя в трактире на втором этаже. Видел, кто приезжает, кто уезжает… — Павел говорил быстро, глотая окончания. — Гости начали выходить около девяти. И они… Еремей Захарович, они были счастливы… все без исключения.

— Кто именно?

— Все! Елизаров орал на всю улицу, что это лучший ужин в его жизни. Лез обниматься к какому-то громиле — из тех, что охраняли вход. Зотова… — Павел осёкся.

— Что Зотова?

— Улыбалась. Я своими глазами видел. Зотова улыбалась.

Белозёров медленно повернул перстень на пальце. Зотова. Старая змея, которая не улыбалась даже на собственных именинах. Если она вышла довольной — значит, произошло что-то… неожиданное.

— Посадник?

— Был. Уехал последним. Лица не видел, но… — Павел замялся, — кучер его выглядел довольным. А этот старый хрыч вечно рожу кривит, да вы и сами знаете.

Белозёров молча смотрел в огонь. Новости были неприятными, но не катастрофическими. Один удачный ужин ничего не меняет. Долг остаётся долгом.

— Что ещё?

Павел вдруг оживился — вспомнил что-то:

— Ещё странность была. В конце, перед тем как гости начали разъезжаться… Этот повар, Александр, он достал какую-то штуку. Чёрную. Вроде дощечки.

— Дощечки?

— Деревянная пластина. Маленькая, в ладонь. Показал всем, повертел в руках…

— И что? Продал?

— В том-то и дело, что нет! — Павел всплеснул руками. — Спрятал обратно в карман. Никому не дал. Елизаров потом кричал на всю улицу: «Я хочу эту метку! Наглец!» А купец Рябов… Рябова вообще не пустили. Он деньги предлагал — развернули у дверей.

Белозёров нахмурился.

Чёрная дощечка. Метка. Не продал, хотя мог. Рябова не пустили за деньги… Что-то здесь было. Какой-то ход, которого он не понимал. А Белозёров не любил не понимать.

— Свободен, — сказал он.

— Еремей Захарович, я…

— Свободен.

Павел попятился к двери, кланяясь на каждом шагу. Дверь закрылась за ним — на этот раз тихо.

Белозёров остался один.

Огонь в камине догорал, рассыпая искры.

Еремей Захарович сидел неподвижно, глядя на угли и совсем забыв про бокал с вином. Пальцы медленно вращали золотой перстень печатью гильзии на безымянном пальце. Старая привычка, которую он позволял себе только наедине.