Чтение онлайн

— Закрытый? — Кожевенник нахмурился. — Для кого закрытый?

— Для всех. Попасть туда сможет только тот, кто получит личное приглашение.

Я опустил руку в карман кителя и достал небольшую пластину. Тёмное дерево, обожжённое до черноты. На одной стороне — выжженный силуэт драконьей головы.

Повертел её в пальцах, давая всем рассмотреть.

— Вот это, — сказал я, — единственный способ войти в «Веверин». Без метки — дверь останется закрытой. Для всех без исключений.

Жена Посадника подалась вперёд:

— И сколько стоит такая… метка?

— Нисколько.

— Нисколько? — она не поняла.

— Их нельзя купить, — я спрятал пластину обратно в карман. — Деньги в «Веверине» не решают ничего. Решает только одно — хочу ли я видеть вас своим гостем.

Повисла настолько плотная тишина, что ее можно было ножом резать.

Тишина висела в зале такая, что с улицы были слышны шаги прохожих.

Я спрятал метку в карман и позволил себе не торопиться. Свечи потрескивали в канделябрах, отбрасывая на лица гостей мягкие тени. Где-то в углу скрипнул стул — кто-то подался вперёд, пытаясь лучше разглядеть мои руки, словно метка могла материализоваться снова.

Пусть переварят и осознают, что именно я им предложил — и чего не предложил.

Елизаров осознал первым. Он был из тех, кто думает вслух и громко.

Стул с грохотом полетел назад, когда он вскочил, раскрасневшийся от вина и азарта. Бокал на столе опасно качнулся, Угрюмый придержал его машинально, не отрывая взгляда от винного магната.

— Эй, повар! — Елизаров хлопнул ладонью по столу с такой силой, что подпрыгнула солонка. — Мне давай! Эту деревяшку — мне! Хочу видеть твой трактир, слышишь?!

Волк за его плечом усмехнулся уголком рта. Угрюмый даже бровью не повёл — за вечер он явно привык к манере соседа вести беседу.

Весь зал замер в ожидании. Я чувствовал на себе любопытные и настороженные взгляды. Жена Посадника приложила руку к груди, словно от волнения. Ювелир привстал, вытянув шею. Даже Зотова чуть наклонила голову, и в её прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Я улыбнулся Елизарову — легко, без вызова и без заискивания.

— Всему своё время, Данила Петрович. Сначала мы должны достроить сцену для представления.

И пошёл к двери в кухню, не оборачиваясь.

Спиной чувствовал их взгляды — пятьдесят три пары глаз буравили затылок. Шаги мои гулко отдавались в наступившей тишине. Кто-то кашлянул. Звякнул бокал о тарелку.

Рука легла на дверную ручку.

И тут Елизаров разразился хохотом.

— Отшил! — Он согнулся пополам, хлопая себя по бёдрам. — Нет, вы видели?! Меня! Отшили! Данилу Елизарова, который половину погребов в городе снабжает!

Кто-то нервно хихикнул. Жена кожевенника прикрыла рот веером, пряча улыбку.

— Ха! — Елизаров утёр слёзы, выступившие от смеха. — Нет, ну каков наглец! Угрюмый, друг, ты видел?! Парень-то с яйцами!

— Видел, — буркнул тот, и в его голосе мне почудилось одобрение.

— С яйцами! — повторил Елизаров с восторгом. — Люблю таких! Терпеть не могу лизоблюдов, а этот — этот мне нравится!

Я обернулся у самой двери.

Посадник сидел неподвижно. Руки сложены на столе, лицо словно застыло, но в уголках губ, в самой глубине тёмных глаз я все же заметил кое-что. Это было признание. Он увидел игру, понял ставки и принял правила.

Наши взгляды встретились на секунду.

Я толкнул дверь и скрылся на кухне.

Матвей встретил меня у плиты.

— Всё хорошо? — спросил он шёпотом. — Там такой грохот был…

— Елизаров, — объяснил я. — Буянит от восторга.

Матвей кивнул с облегчением. Настя и Агафья домывали горшочки из-под супа, Гришка складывал чистые тарелки стопками. Кухня работала как часы, и моё присутствие здесь было лишним.

Я выждал некоторое время, чтобы эффект от моего ухода не смазался и вернулся в зал.

Гости уже поднимались из-за столов. Зал наполнился совсем другими звуками — шорохом тяжёлых тканей, стуком отодвигаемых стульев, приглушёнными голосами. Пахло догорающими свечами и остатками еды.

Официанты сновали между гостями, помогая дамам накинуть шубки, подавая мужчинам трости и шляпы. Никто не спешил к дверям — все хотели ещё потолкаться, обменяться впечатлениями, поймать чужой взгляд и поговорить. Обсудить ужин и произошедшее.

Я занял позицию у выхода. Кирилл встал рядом, бледный, но спина прямая, подбородок поднят. Молодец. Держится. Чуть позади застыл Волк, скрестив руки на груди — живой памятник невозмутимости. Дарья замерла у стены, готовая сорваться с места по первому знаку.

Поток гостей двинулся к дверям.

— Восхитительно! — Жена кожевенника налетела на меня, схватила за руку и затрясла с энтузиазмом ярмарочной торговки. — Просто восхитительно! Эта груша! Этот петух! Мы обязательно приедем в ваш «Веверин», слышите? Обязательно!

Я улыбнулся, осторожно высвобождая пальцы. Она так и не поняла, что приехать — мало. Нужно быть приглашённым.

За ней возник Ювелир, склонился к моему уху:

— Молодой человек, если понадобится посуда, столовое серебро, украшения для зала — обращайтесь. Предложу условия, от которых не откажетесь.

— Благодарю. Обдумаю.

Он отошёл, недовольно поджав губы. Ему хотелось конкретики, договорённости, пожатия рук, а получил — «обдумаю».

Гости тянулись мимо нескончаемым потоком. Похвалы сыпались как горох — одни искренние, другие натужные, третьи отвешивались с откровенным расчетом. Я кивал, улыбался, благодарил и не обещал ничего. Каждый пытался зацепиться, обозначить свой интерес, выделиться из толпы.

Потом появился купец средней руки — из тех, кого сажают за дальний стол и забывают к середине вечера. Весь ужин он пыжился, говорил громче соседей, смеялся первым и громче всех. Пытался занять больше места, чем ему отвели.

Сейчас он остановился прямо передо мной, перегородив проход грузным телом. За его спиной люди притихли — чувствовали, что сейчас что-то будет.

Он сунул руку за пазуху и достал кошель. Потряс — внутри увесисто звякнуло.

— Ну так что? — Ухмылка расползлась по его красному лицу. — Насчёт приглашения. Плачу звонкой монетой, не поскуплюсь. Запиши меня, парень.

За его плечом кто-то тихо охнул. Жена Судьи прикрыла рот веером.

Я посмотрел на тугой кошель. Там наверняка целое состояние по меркам этого мира. Потом поднял взгляд на его самодовольное лицо. Он не сомневался, что сейчас всё решит. Золото и серебро же. Золото решает всё.