Чтение онлайн

Чтоб не смогли плодовые деревья

Погибнуть от переполненья соком,

Весной мы надрезаем им кору.

Когда б с вельможами так поступал он,

Росли б они на пользу государству,

А он вкушал бы верности плоды.

Мы обстригаем лишние побеги,

Чтоб дать простор ветвям плодоносящим.

Там же

Примерами политической проницательности и госу­дарственной мудрости народа изобилуют и другие хро­ники. Напомним только, что ренессансную концепцию моральной ответственности короля перед подданными Шекспир вложил в уста простого воина, «беседовавшего» с Генрихом V в канун битвы при Азинкуре.

Разумеется, более чем наивно видеть в Шекспире «народолюбца» или проповедника сострадания к «мень­шому брату», но было бы и непростительной близору­костью не замечать, что Шекспир, как великий реалист, усматривал в народе (а не в его властителях) источник высших моральных и духовных ценностей, в том числе и политической мудрости. Таков «осознанный» план хроник. Обратимся теперь к плану «неосознанному», т. е. при­сутствующему в тексте не как явно сформулированная позиция, а неявно (косвенно), за сообщенным фактом, оброненным замечанием по другому поводу и т. п. Но сначала коснемся того, почему вопрос об исторической роли народа мы отнесли именно к этому плану. Прежде всего потому, что для современной Шекспиру историче­ской мысли — и тем самым для него — этого вопроса еще не существовало. Народ и история были понятиями не­совместимыми, взаимоисключающими. Народ как субъект к истории отношения не имел, точно так же как история проносилась где-то высоко над народом. И это нетрудно объяснить. Историческая традиция, восходившая к сред­ним векам, из всех сфер социально-исторического про­цесса держала в поле зрения только сравнительно узкую полоску его, именуемую ныне политической историей. Это была история династий, войн (внешних и внутрен­них), фактов законодательства, управления, суда и т. п. Естественно, что на форуме этой истории народ отсутствовал. В ней речь шла почти исключительно о прослой­ке правителей, а не о массе управляемых. Следовательно, хроники должны были лишь предполагать существование народа, платящего налоги, поставляющего ополченцев для войн, жалующегося, покорного или мятежного,— и все это происходило где-то за исторической сценой или в незримой глубине ее. Таков стереотип эпохи. Однако Шекспир, сам едва ли сознавая это, нарушил конвенцию и, по сути, поставил вопрос о роли народа в судьбах го­сударства, в истории. Наиболее отчетливо это выражено в «Кориолане». Кориолан, возведенный сенатом в сан консула, нуждался в публично выраженном одобрении народа.

М е н е л а й.

Обратись теперь к народу с речью, как велит обычай

К о р и о л а н.

Позвольте мне его не соблюсти.

Не в силах я стоять перед толпою…

Молить ее отдать мне голоса.

С и ц и н и й.

Избранье без народа — незаконно,

А он не даст обычай нарушать.

«Кориолан», II, 2

Но Древний Рим того времени — республика, а в Англии наследственная монархия. «Голос» народа в го­сударственных делах Рима, конечно, не может служить критерием для оценки положения вещей в Англии. Наиболее характерна в этом смысле беседа горожан на лондонской улице в дни, когда распространилась весть о смерти короля Эдуарда IV.

П е р в ы й г о р о ж а н и н.

Сосед, день добрый! Вы куда спешите?

В т о р о й г о р о ж а н и н.

Скажу вам правду, я себя не помню. Слыхали вести?

П е р в ы й г о р о ж а н и н.

Да, король (Эдуард IV.— М. Б.) наш умер.

В т о р о й г о р о ж а н и н.

Плохие вести; уж добра не ждите.

Боюсь, вся наша жизнь пойдет тут прахом.

……………………………………………….

Т р е т и й г о р о ж а н и н.

Тревожное нам время предстоит.

……………………………………………….

В т о р о й г о р о ж а н и н.

Нет, правда, все сердца дрожат от страха.

Ты, с кем ни говори,— глядит он грустно,

И полон ужаса печальный взгляд.

Т р е т и й г о р о ж а н и н.

Пред бедствием всегда бывает так!..

«Ричард III», II, 3

Казалось бы, о какой роли народа в истории можно говорить, будучи свидетелем данной беседы? Не значит ли это, что можно согласиться с мнением, будто народ у Шекспира не представлял самостоятельной, а тем более решающей, политической силы, с которой должны были считаться власть имущие? Отнюдь нет. Из истории, вос­созданной в хрониках, следует вывод иного рода: народ не только свидетель событий, даже когда он не проявля­ет свою волю в самостоятельных действиях, его отноше­ние к событиям (выраженное как «настроение», ропот, недовольство и т. п.) — фактор, определяющий их тече­ние и исход. Ричард Глостер, замысливший овладеть ко­роной, хорошо учитывал это обстоятельство. Поэтому он счел нужным призвать лорда-мэра Лондона для объясне­ния «причин» столь поспешной (без суда и следствия) казни Гастингса; поэтому и было поручено проповеднику Шоу публично отрицать законность брака Эдуарда IV с Елизаветой Грей и, следовательно, законность титула его наследников; поэтому Бекингем и отправился в ратушу столицы, чтобы подготовить горожан к предстоящей ко­ронации Ричарда Глостера. В конечном итоге отвращение народа к узурпатору и тирану и предрешило его скорое падение. Желал Шекспир или нет, он увидел в народе силу, которая только своей «эмоциональной реакцией» на происходящее поворачивает ход политических собы­тий. Хотя роль масс сводится, как правило, к одобрению или порицанию тех или иных поступков правителей и происходящих событий, с ними явно приходится счи­таться.

Г л о с т е р.

Ну как? Что горожане говорят?

Б е к и н г е м.

Да что!.. Безмолвствуют, не говорят ни слова.

Г л о с т е р.

Сказал, что дети Эдварда ублюдки?

Б е к и н г е м.

Ну да. Сказал…

О похоти сказал и о насильях

…………………………………………

Над горожанами, о казнях страшных

За пустяки; о том, что он ублюдок,

Что не похож он вовсе на отца;

Потом о вашем сходстве говорил я,—

…Я ничего

Не упустил, что было б вам полезно.

Когда же кончил речь, я предложил

Всем…

Кричать: «Да здравствует король наш Ричард!»

Г л о с т е р.

Ну, а они кричали?

Б е к и н г е м.

Помилуй бог, ни слова не сказали,

Как будто камни или истуканы…

Роль «народа», «одобряющего» замыслы Ричарда, вы­полнили «молодцы» Бекингема, стоявшие в ратуше «поо­даль».

Вверх шапки кинули…

И жидко крикнули: «Король наш Ричард!»

Там же, 111, 7

Это безмолвие народа в момент «избрания» разве не предвещает скорого падения узурпатора?

Еще более убедительно решающая роль народа в судьбе венценосцев изображена в драме «Ричард II». Ликование лондонцев при встрече Болингброка и не­скрываемое презрение к Ричарду предрешили в конеч­ном счете согласие Ричарда на коронацию Болингброка.. Вот слова Генриха IV:

Похитил я приветливость у неба,

Облекся я смирением таким,

Что стали все сердца ко мне стремиться,

Меня встречали дружным криком…

«Генрих IV», ч. I, III, 2

А вот случай, когда непосредственное выступление наро­да круто изменило расстановку сил при дворе Генриха VI.

С о л с б е р и.

Властитель, просит вам сказать народ,

Что если Сеффолка не обезглавят

Иль не изгонят из страны родной,—

Они его отсюда вырвут силой…

«Генрих VI», ч. II, III, 2

И хотя лорд Солсбери только передал королю требова­ния толпившегося у ворот народа, хотя он явился упол­номоченным «от медников», а голос народа, как значит­ся в авторской ремарке, раздавался за сценой, этот голос был достаточно грозным, чтобы «святой» король тотчас уступил и Сеффолк был изгнан из пределов Англии. Разумеется, от изображения подобных эпизодов «втор­жения народа» в ход истории до подлинного осознания его исторической роли еще очень далеко, однако несом­ненно, что сама эта проблема, пусть неосознанно, для Шекспира уже существовала. И это объясняет, почему действия народа становятся в хрониках важнейшим, ти­пическим обстоятельством, определяющим развитие исто­рии в ее решающие моменты.

В заключение остановимся еще на одном вопросе: как трактуются Шекспиром народные движения?

Как мы могли убедиться, Шекспир лишь продолжал ренессансную традицию, усматривавшую в народных движениях источник общественного хаоса и помеху на пути к «улучшениям», ожидаемым от просвещенных ма­гистратов, философа-монарха. С данной точки зрения не делалось различия между феодальными смутами и на­родными движениями. И в том и в другом случае вместо установленного порядка, мира и гармонии утверждался якобы волчий закон сильного.

В «Речи» Томаса Мора, обращенной к восставшим подмастерьям, обрушившим свой гнев на живших в го­роде чужеземцев, «речи», как предполагают, сочиненной Шекспиром (в драме «Сэр Томас Мор»), мы читаем:

Допустим, что они изгнаны и что этот ваш мятеж

Низвел на нет все чины и степени в стране,

Представьте, что вы видите жалких чужестранцев,

С младенцами на руках и жалким скарбом,

Бредущих к пристаням в поисках кораблей.

И что вы восседаете на троне своих желаний,