Чтение онлайн

Что в шуме буйном мятежа умолкли власти

И вы невозбранны в своем самомненье.

Что же приобрели вы? Я скажу вам: вы преподали урок,

Как торжествует наглость и грубая сила,

Как разрушать порядок. Но, поверьте, в подобных условиях

Никто из вас не достигнет почтенной старости.

Ибо другие головорезы, по вашему примеру и прихоти своей,

По праву голой силы поглотят вас, и люди, подобно хищным

Акулам, будут пожирать один другого 28.

Поразительно, до чего изображение последствий мятежей в «речи» Мора созвучно заключению речи Улисса:

…Если б только сила

Давала право власти; грубый сын

Отца убил бы, не стыдясь нимало,

Понятия вины и правоты…

………………………………

Исчезли бы и потеряли имя,

И все свелось бы только к грубой силе,

А сила — к прихоти, а прихоть — к волчьей,

Звериной алчности, что пожирает…

…………………………………….

Самое себя.

«Троил и Крессида», I, 8

Но поскольку в этом откровенно отрицательном, даже враждебном отношении Шекспира к народным восстаниям и мятежам нет ничего специфического, индивидуально присущего только ему, его мировидению, то вряд ли в этом заключен ответ на интересующий нас вопрос. Наше внимание должно быть направлено на те черты шекспировской трактовки проблемы, которых нет или которые, во всяком случае, крайне редки в литературе этой эпохи и поэтому составляют особенность только его пьес. Поиски в данном направлении приводят к наблюде­ниям и идеям, которые отражают чаяния низов,— к си­стеме воззрений, во всех отношениях противоположной господствующему стереотипу.

В самом деле, еще в одной из первых хроник — в «Генрихе VI» (ч. II) — мы слышим о жалобах народа на огораживания общинных земель, предпринимаемые лордами. Так, герцог Сеффолк обращается к явившемуся к королю просителю: «Ты о чем? Что там? (Читает.) На герцога Сеффолка, огородившего мелфордские выго­ны. Что это значит, господин плут?». Второй проситель: «Ах, сэр, я ведь только бедный проситель от всего наше­го города» («Генрих VI», ч. II, III, 3). В сцене на клад­бище, глядя на выброшенный могильщиком из ямы череп, Гамлет замечает: «Вот еще один. Вообразим, что это че­реп законника… Гм! В свое время это мог быть крупный скупщик земель…» («Гамлет», V, 1). Эта тема в творче­стве Шекспира приобретает в дальнейшем все более гром­кое звучание.

Трагического пафоса она достигает в «Короле Лире».

Л и р.

Бездомные, нагие горемыки,

Где вы сейчас? Чем отразите вы

Удары этой лютой непогоды —

В лохмотьях, с непокрытой головой

И тощим брюхом?..

«Король Лир», III, 1

Не менее красноречиво представлено и положение го­родской бедноты в драме «Кориолан». «Пекутся о нас! — иронически замечает горожанин.— Нечего сказать! Да они (т. е. отцы города.— М. Б.) никогда о нас не заботи­лись, у них амбары от хлеба ломятся, а они морят нас голодом. Да издают законы против ростовщичества, кото­рые идут на пользу ростовщикам, для бедняков, что ни день, издают новые постановления, чтобы покрепче скру­тить и прижать их» (I, 1).

Созвучна «Утопии» и критика Шекспиром наступив­шего всевластия золотого тельца.

Тут золота достаточно вполне,

Чтоб черное успешно сделать белым,

Уродство — красотою, зло — добром.

Трусливого — отважным….

Оно

Подушку вытащит из-под голов

У тех, кто умирает. О, я знаю,

Что этот желтый раб начнет немедля

И связывать и расторгать обеты…

Заставит обожать, возвысит вора,

Ему даст титул и почет всеобщий…

Ты — шлюха человечества…

«Тимон Афинский», IV, 3

Золото — причина вражды и войн народов, всех бед, оно превращает общество в скопище льстецов, в котором «пред каждой из высших ступеней нижайшая стоит благоговейно». Оно уродует природу человека: найти дружбу можно только во сне, доброта оказывается худшим из зол, «все вкривь идет — прямого ничего» (там же).

Воззрения Шекспира на причины и цели народных движений с течением времени претерпели значительный сдвиг: от иронии и открытой насмешки — до глубокого проникновения в суть народных бедствий. Так, в изобра­жении Шекспиром восстания Джека Кэда в хронике «Генрих VI» (ч. II) явно преобладает ирония: настолько он в ту пору еще находился под влиянием идеологическо­го стереотипа.

Но даже из этой ранней пьесы можно узнать о целях восстания Кэда куда больше, чем из исторических и дра­матических источников, которыми пользовался драматург при создании хроники. Дело в том, что многие из совре­менных ему идей и реминисценций Шекспир вложил в уста восставших в середине XV в. Так, они «заявляют» о своем желании «изменить все порядки» в стране, что означало прежде всего ликвидацию феодальной собствен­ности на землю («все в королевстве будет общим, и мой конь будет пастись в Чипсайде»), Помимо этого, они хо­тят установления низких цен на продовольствие и унич­тожения сословного неравенства («чтоб все ладили меж­ду собой, как братья»), отмены старых и издания новых (т. е. справедливых) законов и т. д. Но что означают эти повторяющиеся обещания Кэда: «Отныне все будет общим»? Отзвук плебейских требований, раздавшихся впервые в Англии в дни восстания Уота Тайлера и по­вторявшихся затем в каждом крупном народном движе­нии (включая восстание в восточных графствах Англии в 1549 г.), или своеобразное «резюме» «Утопии» Томаса Мора? Возможно, и то, и другое, и даже третье — отражение плебейских устремлений, проявлявшихся на рубе­же XVI и XVII вв.

Однако в пьесах периода зрелости драматурга и на­ступившего затем упадка мы, к своему удивлению, стал­киваемся в той или иной форме с теми же идеями29. С одной стороны, в этом факте как будто нет ничего удивительного. Слишком велик был в Англии слой людей, которые являлись носителями социально-уравнительных (не говоря уже о сословно-уравнительных) идей, слиш­ком часто эти идеи связывались — в среде имущих — с народными движениями (одно из них вспыхнуло в цент­ральных графствах Англии в 1607 г.). Естественно, что Шекспир не был бы великим реалистом, если бы в той или иной форме не отразил эти устремления. С другой стороны, мы не можем не задуматься над вопросом, в ка­кой мере неизменным оставалось его личное отношение к страданиям и чаяниям низов. В «Гамлете» могильщи­ки — явные враги сословных различий. В ответ на заме­чания одного из них о том, что звание землекопа и дво­рянина «от Адама», второй не без иронии спрашивает: «Разве он был дворянин?» — и первый могильщик гово­рит: «В писании сказано: „Адам копал землю”». Смысл этих речей хорошо уловил Гамлет: «С этим народом надо держать ухо востро… Клянусь богом, Гораций, за послед­ние три года я заметил: все так осмелели, что простой народ наступает дворянам на ноги» (V, 1). Вообще вся эта сцена несет на себе печать реминисценции знамени­того вопроса Джона Болла, проповедовавшего перед вос­ставшими крестьянами в 1381 г.: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был дворянином?». Здесь все при­мечательно. И ссылка на писание, и восхождение к «пер­вому человеку» — Адаму, и установление его «сословной принадлежности», равной сословию землекопа,— все это характерно для идейного багажа народных низов тех дней и способа, каким они аргументировали свои сословно-уравнительные требования («Гамлет», V, 1).

Тенденция к имущественному уравнению явно обна­руживается в реплике одного из восставших горожан в «Кориолане»: «…Все добро — у патрициев. Нас могло бы спасти одно то, что богачам уже в горло не лезет. Если бы они отдали нам объедки со своего стола… мы сказали бы, что нам помогли по-человечески…» («Кориолан», I, 1).

Однако то, что говорили представители низов, не име­ло моральной силы в глазах респектабельной публики. Поэтому обратимся к Лиру. Король, пусть безвластный и нищий, но именно потому ставший символом высшей нравственности,— разве он не заявил:

Богач надменный! Стань на место бедных,

Почувствуй то, что чувствуют они,

И дай им часть от своего избытка

В знак высшей справедливости небес.

«Король Лир», III, 4

Наконец, вспомним кредо Тимона Афинского: кто он — олицетворение феодального мотовства или вырази­тель евангельской притчи «дарение — благо» — в данном случае безразлично, важно лишь, какой смысл «его сло­ва» приобретали в Англии тех дней:

…И что мы можем назвать своей полной собственностью, если не имущество наших друзей? О, какое драгоценное утешение заключается в мысли, что такое множество людей может, подобно братьям, располагать состоянием друг друга!

«Тимон Афинский», I, 2

Итак, уравнительные идеи, которые в первых произ­ведениях Шекспира проповедовали представители низов, в период зрелости драматурга исходят из уст «прозрев­ших» представителей верхов. Правда, в последнем случае перед нами скорее мотивы евангельской благотворитель­ности, нежели свидетельство осознания несправедливости существующего строя. Но вот другой пример: мысль об идеальном устройстве общества, высказанная представи­телем «правителей», оказавшимся (в результате бури) на пустынном острове. Гонзало («старый честный советник короля неаполитанского») говорит: