Чтение онлайн

Министр шелка, истинный конфуцианец, исполненный почтения к мудрости Учителя, согласно кивнул и рискнул спросить:

— Не будет ли чрезмерной дерзостью с моей стороны осведомиться, на кого вы рассчитываете в борьбе за благополучие Срединной империи?

— Назовем их… старой гвардией. Вначале нас было совсем немного: прежний первый министр, генерал Чжан и я, обеспокоенные внезапным возвышением этой узурпаторши. Но с каждым днем нас становилось все больше. Люди склонялись к этому один за другим, как ты! Всякому ведь ясно, сколь вредно для государства такое положение дел. Теперь нас много — поэтому мы и сможем добиться многого!

— Вы можете рассчитывать на мое усердие, на мою преданность и, безусловно, на мою скрытность… — прошептал министр шелка.

Он понимал, конечно, что оказался меж двух огней: с одной стороны, ему грозило вступить в прямое противостояние с У-хоу, а с другой — сделать своим недругом могущественного префекта.

Тяжелое квадратное лицо главного инспектора, его густые брови, нависавшие над узкими, как щелки, глазами, крепкая спина, не умевшая гнуться в соответствии с предписаниями этикета, создавали образ существа из металла, а не из плоти. Он не признавал никакого авторитета, кроме Конфуция, презирал буддистов, которых обвинял в стремлении стяжать серебро под предлогом устройства пышных государственных церемоний. Но он никогда не позволял себе открыто осуждать Гао-цзуна, пока тот не объявил об изгнании госпожи Ван и не провозгласил императрицей «эту маленькую пройдоху».

Тогда он не побоялся упрекнуть императора в небрежении государственными интересами и в предвзятости, попытался заставить его взяться за ум. Ничего не вышло, но и сам император не решился выказать гнев: он ценил главного инспектора как одного из столпов власти и лучших знатоков учения Конфуция, пользовавшегося огромным влиянием и ни разу не давшего повод усомниться в своей верности. Император даже постарался задобрить префекта Ли, но лишь вызвал у того раздражение и обострил тлевшее в нем недоверие к супруге Гао-цзуна, которая, ко всему прочему, открыто поддерживала Большую Колесницу.

— Но по велению императора мне придется спешить в канцелярию и позаботиться о составлении указа! И там будет прямо сказано, что следствие по делу о незаконном шелке возглавит У-хоу. Я ведь не могу не подчиниться, — жалобно пробормотал Очевидная Добродетель.

— Ничего, это ненадолго! Наступают великие времена; если промедлить, вся Поднебесная рискует утратить свою душу. Если бы император Тай-цзун Великий только видел… — сквозь зубы процедил главный инспектор.

— А как же конфуцианская заповедь о верности императору, которую мы даем при вступлении в должность? — недоуменно моргнул министр шелка.

— Мы должны хранить верность императору, если только он не потерял рассудок! Поверь моему опыту, да и сам подумай: именно это случилось с Гао-цзуном! Если главный инспектор не будет защищать интересы государства и заботиться о его процветании, вскоре и вовсе ничего не останется от величественного здания империи, возведенного Тай-цзуном и окропленного кровью наших славных воинов! По одному слову этой женщины его недостойный преемник готов бросить на ветер отцовское наследие! Даже шкуру того льва, что прислал правитель Самарканда в подарок его отцу!

— Живого льва? — удивился Очевидная Добродетель: бывший в те времена еще мелким чиновником в далекой провинции, он не слыхал этой истории.

— Ну не бумажного же! Я вспоминаю рык этого зверя, его роскошную, пламенеющую гриву и то, как император Тай-цзун установил клетку во дворе Мира и Покоя, прямо у подножия Колокола. Рев хищника разносился на многие ли вокруг, простой люд трепетал от ужаса! Э-э, все тогда имели страх, все опасались нарушать закон, и, если хочешь знать правду, сегодня установления империи уже никто не уважает так, как в былые годы! Да, то был совсем другой император! — сурово закончил префект Ли, в подтверждение стукнув по полу тяжелой тростью.

— А как умер самаркандский лев?

— Сразу после кончины Тай-цзуна эти трусливые шавки бросили ему куски отравленного мяса! Если и не по приказу, то с ведома нового императора. Еще одно подтверждение тому, что император Гао-цзун вылеплен совсем из другого теста, чем его отец!

Покидая роскошное восьмиугольное здание Западных врат, Очевидная Добродетель пребывал в полнейшем замешательстве, ведь прежде он и помыслить не мог, чтобы пойти против императора. Погруженный в свои горестные раздумья, министр не заметил в тени колоннады силуэт притаившегося человека: за ним следили.

— Разве монастырь не обязан впустить меня? Стоит лютый холод!

— Кто здесь? Кто стучит в ворота? Не открою, пока ты не назовешься!

Лама сТод Джинго был единственным монахом, не считая настоятеля, почтенного Рамае сГампо, кто имел ключ от входа в монастырь Самье. И пока что ему не казалось, что ма-ни-па имеет достаточно убедительную причину посетить обитель.

С ног до головы завернутый в шкуру яка, странствующий монах притоптывал ногами и дышал на руки, пытаясь согреться:

— Вот-вот разразится снежная буря, я взываю о гостеприимстве! Если я останусь снаружи, к завтрашнему утру из меня выйдет хорошая ледяная статуя ма-ни-па!

Укутанный в двойную накидку, лама сТод Джинго изо всех сил тянул шею, чтобы разглядеть через решетку открытого смотрового окошка, кто же стоит снаружи, оглашая окрестности дурными, режущими уши воплями. Похоже, неведомый проситель был прав: ночь могла выдаться по-настоящему морозной, и уже чувствовались порывы северного ветра, который мог хлестать, словно бичом, обжигая кожу и сбивая с ног.

Голос показался ламе странноватым, каким-то замогильным. Он раздавался сбоку от ворот; вероятно, путник пытался укрыться в нише, под защитой выступа стены.

А может, это уловка?

Привыкший в любой ситуации сохранять спокойствие, лама сТод Джинго с неудовольствием ощутил, как его постепенно охватывает страх. А ведь он, человек истинно верующий, не был пуглив и не боялся демонов — ни тех, которые населяли ад, описанный буддийским тантризмом, ни гораздо более зловещих чудовищ культа бонпо.

Даже относясь к людским суевериям скептически, одного демона он все-таки опасался.

Тот не был страшнее или опаснее других, из его пасти не свисал длинный язык, глаза его не вылезали из орбит, а зубы не выглядели самыми острыми; этого маленького демона в виде летучей мыши называли «птица, способная лишать сил». С раннего детства, с тех пор как он впервые увидел над собой сотни кружащих летучих мышей, обитавших в родительском хлеву, где ему приходилось ночевать, чтобы присматривать за яками, лама сТод Джинго больше чумы боялся этих мелких тварей.